Глава 17

Волны налетали на каменную скалу с таким упорством, будто надеялись сдвинуть ее с места. Их упрямству мог бы позавидовать даже государь Камерата, самый непробиваемый из тех людей, с которыми мне довелось свести знакомство. Правда, он говорил обо мне то же самое, и каждый оставался при своем мнении. Однако и он, и я безоговорочно проигрывали Тихому морю. Его волны день за днем налетали на скалу, на которой стоял дворец Канаторской герцогини. Они вели свой непримиримый бой несколько тысяч лет, но так и не одолели исполина, взиравшего на своего противника с добродушной снисходительностью.

Я устроилась на подоконнике открытого окна в моем кабинете, прикрыла глаза и с улыбкой наслаждалась невесомой лаской моего Небесного покровителя. Он трепал мне волосы, целовал глаза и щеки, гладил плечи и нашептывал на ухо свое извечное: «Я с тобой».

— Ваша светлость, вы меня слушаете?

— Я не пропустила ни слова, — ответила я, не открыв глаз. — Продолжайте, ваше сиятельство.

— Мне показалось, что вы мечтаете…

— Ну что вы, мой дорогой граф Нестдер, мои мечты требуют вдумчивости, а не полета. И потому им я придаюсь в одиночестве, когда никто не отвлекает и не мешает размышлять. Продолжайте.

Коротко вздохнув, я открыла глаза и увидела одинокий парусник – рыбацкую лодку, уплывавшую в открытое море. Мысленно пожелав неизвестному мне рыбаку удачи, я, наконец, обернулась к моему наместнику и управителю. Он, удовлетворенный моим вниманием, кивнул и продолжил докладывать о последних событиях моего герцогства. И пока граф Нестдер говорил, я вернулась к столу, села в кресло с высокой спинкой и, уместив локти на подлокотниках, сложила ладони.

— Недавний шторм нанес немалые убытки. Два торговых корабля потерпели крушение, господа коммерсанты подали прошение о субсидии на восстановление своих судов и для поправки дела. Убыток немалый, ваша светлость.

— Что с прибрежными деревнями?

— Ураган порушил некоторые дома, погибла скотина. Есть жертвы, — с готовностью ответил его сиятельство. — Так что вы решите по прошению купцов?

— Насколько они нуждаются в субсидировании? — спросила я в ответ.

— Господин Каас имеет немалые вклады в банках, — едва заметно улыбнулся наместник. — Ему принадлежал один из кораблей полностью. Второй был нанят торговой компанией «Азур». По сведениям, которые мне собрали, компания эта совсем юная. Они и вправду могут быть разорены.

— Что с командами кораблей?

— Есть погибшие, ваша светлость, — скорбно вздохнул его сиятельство.

— Корабли принадлежали потерпевшим коммерсантам?

— Только корабль господина Кааса. Второй был зафрахтован, его владельцем являлся капитан. К сожалению, он погиб.

— Стало быть, семьям со второго корабля стоит выплатить компенсации. Особо тем, в которых покойный являлся кормильцем. Если такие семьи многодетны, предложить вдовам устроить детей подходящего возраста в пансионы, мы возьмем на себя их содержание. Матерям и детям старшего возраста предложите помощь в поиске работы или обучении в наших училищах. За наш счет, разумеется.

— Вы чрезвычайно щедры, ваша светлость, — немного укоризненно заметил наместник, и я отмахнулась:

— Боги с вами, ваше сиятельство, у нас на такие случаи заведена статья, которая исправно пополняется за счет налогов. Погибшие отцы уже оплатили содержание своим детям. К тому же мои пансионы существуют за счет пожертвований, составляющих немалую часть вложений. Государственные деньги идут на оплату работы учителей, воспитателей и прочей обслуги,  еще на учебные пособия. Продукты, белье, одежда и содержание зданий – это деньги меценатов. Что до казны герцогства, то из нее мы выделим пособие родителям и женам, если о них более некому позаботиться.

— Я вас понял, ваша светлость, — склонил голову граф. — Что прикажете далее?

— Далее надо помочь пострадавшим от шторма на берегу, — ответила я. — Обездоленным выделите материалы на восстановление их домов, назначьте пособие на время, пока люди не приведут свои дела в порядок. Пусть проведут ревизию и дадут заключение по нанесенным убыткам, отсюда и рассчитаете сумму.

— А коммерсанты?

— Господин Каас в силах пережить нанесенный ему ущерб. К тому же наведите справки о его состоянии. Если оно достаточно велико, чтобы не только покрыть убытки, то обяжите выплатить такую же компенсацию, какую мы выплатим семьям вольнонаемного корабля. В конце концов, эти люди работали на него, и он должен позаботиться не только о себе, но и о семьях погибших. Что до торговой компании, то мы им их субсидируем.

— Будет исполнено, ваша светлость, — снова поклонился наместник. — Продолжим?

— Разумеется, — кивнула я.

Граф Нестдер на миг прикрыл свою папку и улыбнулся. Я вопросительно приподняла брови, и его сиятельство пояснил:

— Не думал, что буду рад служить под началом женщины. Не в обиду вам, ваша светлость, но когда государь прислал мне письмо с уведомлением, кто ныне является хозяйкой герцогства, и что вы вступили в права управления Канатором, я был поражен и уязвлен. Мне виделись споры, капризы, надменность и, простите, глупость. Я даже хотел просить назначить на мое место кого-нибудь другого, но после того, как получил письмо от вас, мне подумалось, что стоит еще немного потерпеть. Теперь же я готов признать, что был несправедлив к вам, госпожа герцогиня. Скажу больше, я всегда бываю рад узнать, что вы уже выехали к нам. Жаль, что подобное случается так редко, и ваши визиты так недолги. Я в это время, хоть и продолжаю служение, но отдыхаю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— И мне жаль, ваше сиятельство, но стребовать большего с государя невозможно, — улыбнулась я в ответ. — Зная нашего короля, уже и этот срок можно считать великой милостью.

А срок и вправду был мал. Мне было позволено два раза в год навещать свое герцогство и оставаться на его землях не больше месяца. Так продолжалось те три года, которые прошли с момента получения мною Канатора. В начале осени и в конце зимы я приказывала закладывать карету и отправлялась в путь под ворчание моего августейшего любовника. Однако деваться ему было некуда, потому что между нами был заключен договор и не на словах, а самый настоящий, скрепленный большой королевской печатью.

Добилась я этого еще в пору, когда получила должность королевского советника. Признаться, меня тогда захлестывали двоякие чувства. С одной стороны благодарность за это назначение. Для меня и моего дела открывались немыслимые перспективы. Во-первых, я, как и мечталось когда-то,  могла на своем примере показать, что женщина способна мыслить не только о нарядах и увеселениях, но и приносить пользу в служении своему государству. А во-вторых, теперь в Совете у меня был свой собственный голос и поддержка из голосов тех, с кем я успела сойтись близко. Я имела возможность лично выдвигать свои замыслы, отстаивать их и склонять советников к принятию нужного мне решения. И пусть последнее слово было за королем, но если мне удастся доказать разумность и необходимость очередной перемены, то и он охотней поддерживал реформы, заведомо видя согласие своих подданных. Мне уже не требовалось что-то выпрашивать у него, доказывать и вести долгие безрезультатные споры, но можно было смело поднимать вопрос о поправках в законодательстве там, где вершилась судьба Камерата. Так что, да, я была благодарна монарху.

Но с другой стороны эта милость доводила меня до неистовства, потому что все предшествующие договоренности были уничтожены одним махом. Нет, Ив не стал бы мне отказывать, раз уж обещал, но нашел бы тысячу причин, чтобы оставить под боком. Вплоть до того, что небо расколется над Камератом, если в нужный момент Совет не сможет собраться в полном составе. Я это прекрасно осознавала, а потому злилась до невозможности.

Однако ни ругаться с королем, ни показывать ему своего недовольства я не стала. День своего назначения я провела с улыбкой на устах. Сначала в резиденции находились мои дети, а после был бал, устроенный опять же не мной, но для меня. И там я развлекалась от души, танцевала с государем, шутила и смеялась с Дренгом, выслушивала льстивые речи придворных и поздравления сановников. От кого-то сдержанные, от кого-то искренние. В общем, день провела в добром расположении духа, а вечером закрыла двери своих покоев перед носом алчущего особой благодарности монарха. И никакие призывы, возмущенные послание и прямолинейные намеки на то, что Его Величество желает быть использованным для расслабления моей светлости, действия не возымели. Я слишком устала за этот насыщенный событиями день.

Так продолжалось с неделю. Днем я была занята тем, что вникала в те дела, в которые раньше не совала носа. Разговаривала с другими советниками, посещала кабинеты министров, читала газеты и доступные мне донесения и документы, выданные по моему требованию и с одобрения государя. Последний сверлил меня свирепым взглядом, кажется, мечтал забрать обратно цепь советника, но стоически терпел мое возмутительное пренебрежение его особой и всяческими поцелуями, кроме воздушных, не говоря уже о чем-то большем.

Вечерами я вновь стала посещать салоны. То слушала музыку, то участвовала в обсуждении нового творения какого-нибудь модного художника, композитора или писателя, а то играла в карты. С одной такой игры меня вынесли вместе со стулом два гвардейца под предводительством Дренга.

— Если он не сожрет нас живьем, то, клянусь, я буду изводить вас, бессердечная светлость, нытьем, жалобами и призывами защитить нас, ваших друзей от злобного чудовища, пьющего наши души.

— Это шантаж, — уведомила я Олива.

— Самый настоящий и беспринципный, — заверил меня его сиятельство. — Вот уже шестой день вы не обращаете на государя внимания, и он, собрав нас, начинает выплескивать нам на головы свою желчь. С меня довольно. Я доставлю вас к нему, и нас помилуют, хотя бы меня, что уже немаловажно.

И меня доставили в королевские покои вместе со стулом, с которого не позволили встать. Злобный оглиф, оглядев дар шантажиста Дренга, мило улыбнулся и объявил:

— Все вон. Кроме ее светлости.

— Хвала Богам, — буркнул королевский виночерпий – барон Скальд.

Менее, чем через минуту, в покоях остались только мы с Ивом. Он раскинул руки, уместив их на спинке дивана, и устремил на меня пристальный взгляд, я ответила взглядом, полным внимания, но молчания нарушить не спешила.

— Поговорим? — наконец спросил монарх.

— Как угодно Вашему Величеству, — ответила я.

— Любопытно, кого здесь, кроме моего величества, заботят мои желания? — проворчал государь, я не ответила, и он вопросил: — Что, в конце концов, происходит? Мне казалось, что ты будешь довольна…

— Я довольна, — заверила я.

— Тогда откуда эта холодность? Почему ты так упорно избегаешь наших встреч? Я уже не знаю, чем купить твое внимание! — сердито воскликнул Ив, и я произнесла:

— Я не продаюсь, мой дорогой хищник. Как твоя верноподданная и патриот своей родины, я благодарна тебе за всё, что ты сделал за последние несколько месяцев. Поправки к закону, признание школ с новым для нашего времени курсом обучения, возможности не только для знати, но и для тех твоих подданных, в ком нет благородной крови – это всё необходимо государству. И раз люди приняли, значит, я оказалась права. Герцогство – этот дар был нужен тебе, а не мне. Должность советника – великая милость. Она позволит показать, что женщины могут служить государству наравне с мужчинами, правда, я останусь единственной государственной служащей еще на многие годы. И это правильно, перемены не должны быть стихийными, чтобы не вызвать недовольство и бунт.

— Тибад, — напомнил король.

— Ты разрубил цепь, сковавшую нас, но прицепил к моему ошейнику новую. Я – советник, а стало быть, теперь в полном твоем подчинении.

— Сегодняшний прием.

— Ты оказал милость детям, Ив, — заметила я. — Они – будущее Камерата, как ты верно высказался, чем поддержал нововведения. И за это я тоже тебе благодарна. Надеюсь, ордена ты не станешь причислять к милостям, за которые требуешь благодарности.

— Не причисляю, — усмехнулся монарх.

— И вот мы можем сделать вывод, что все твои благодеяния были на пользу королевству и не несут в себе моей личной выгоды…

— К чему ты ведешь этот разговор? — прищурился Ив. — Хочешь что-то попросить для себя? Проси, я готов уже, кажется, даже насобирать тебе полный ларец звезд.

— Я хочу, чтобы ты понял – я вернулась не потому, что ты принял поправки, признал мои учебные заведения, дал мне должность советника или подарил земли. К тому же Канатор – весьма сомнительный дар. В нем нет смысла, если ты не имеешь своих тайных намерений, которые не желаешь огласить. — Король промолчал. Что ж, попытка поговорить начистоту снова провалилась. Значит, время еще не пришло. В общем-то, я не к этому и вела, а потому продолжила: — Что до Тибада, то меня устраивало и прежнее положение дел, однако, признаюсь, дышать стало несколько легче. Зависимость моих начинаний от твоих прихотей угнетает…

— Да разве же я мешал тебе? — возмутился Ив. — Ради твоих начинаний я и дал тебе это графство.

— И благодаря поддержке моего рода всё получилось, — со значением отметила я. — Иначе затея могла провалиться. Ты дал мне удаленное графство, и не думая отпускать от себя. В одиночку у меня ничего бы не вышло, попросту не было бы возможности лично заниматься тем, чего я желала. Все твои милости, мой дорогой, имеют под собой подоплеку. Ты внес поправки, но наставил столько условий, что практически ничего не изменил. Ты подарил графство, но не позволил заниматься им. То же самое с герцогством. К чему оно, если я даже не могу увидеть его…

— Как-нибудь мы выберемся…

— Ты дал мне позволение покидать Двор, если я посчитаю это необходимым, но накинул на шею цепь советника, тем самым отменив собственное слово, впрочем, не нарушив его.

— Я от данных обещаний не отказываюсь, — заверил меня государь. — И если государственные дела позволят, то я не стану препятствовать.

Усмехнувшись, я удовлетворенно кивнула, потому что получила подтверждение своим подозрениям. Никуда он меня не отпустит. А если и отпустит, то только летом в Тибад, когда в соседнем Лакасе будет находиться весь Двор. И отпустит на несколько дней, скорей всего, сам навязавшись в сопровождение. А чем такие поездки заканчивались, я прекрасно знала. Монарх будет ожидать внимания, а потом, устав бездельничать, объявит, что нас ждут важные государственные дела, и заберет с собой, не дав более ни единого дня. То же самое будет и с Канатором. А потому меня это не устраивало.

— Я желаю письменного подтверждения, — сказала я. — Мы составим с тобой договор на бумаге, который ты подпишешь и поставишь печать. Иначе с тобой дел иметь невозможно. Ты слишком коварен, мой дорогой хищник. И это именно то, что я прошу для себя. Только это.

Теперь усмехнулся монарх. Он вновь прищурился и покачал головой:

— Опасаюсь, что именно этого я сделать не могу.

— Как угодно моему господину, — ответила я и поднялась со стула. После присела в реверансе и спросила: — Позволено ли мне будет оставить вас, государь.

— Нет, — ответил король, и я улыбнулась:

— Благодарю.

А затем направилась к двери. Когда мне было семнадцать, я бы не осмелилась на подобную дерзость. Когда мне было девятнадцать, я бы осталась на месте и попыталась достучаться до монарха. Так бы я поступила еще три месяца назад, но сейчас условия изменились. Я знала, что он проглотит и это, потому что Ивер Стренхетт был охотником, и он сам любил загонять добычу. А значит, применив силу или добившись своего угрозой, он не испытает удовольствия от победы.

— Стоять! — прогромыхал мне вслед голос венценосца.

Я остановилась, затем неспешно развернулась к нему и застыла в ожидании. Государь поднялся на ноги и также неспешно направился ко мне. Он остановился в шаге от меня и некоторое время сверлил меня тяжелым взглядом.

— Не много ли себе позволяешь? — наконец спросил Ив.

— Ты волен найти кого-то более сговорчивого, — спокойно ответила я. — Нам обоим известно, сколько алчущих твоих милостей ожидают, когда ты охладеешь ко мне и обратишь взор на более податливых и послушных.

Он покусал губы, а после спросил:

— Чего ты добиваешься, Шанни? Разве же я не показал, что из всех выбираю тебя одну? Разве же не стараюсь искупить свою вину? К чему эта дерзость?

Я бы могла ему сказать, что легкие победы не оставляют следа в памяти, но не стала. Впрочем, сейчас я не наказывала его или пыталась проучить, но он должен был начать считаться не только со своими желаниями, но и с моими. До этого момента он шел мне навстречу, когда ему это было выгодно. Теперь я хотела, чтобы мы говорили на равных… почти. Оспаривать его главенство я не собиралась, но и сдавать позиции даже из опасения за мой род и мое дело не собиралась.

— А я разве не показала своей готовности вновь принять тебя? Разве же я не осталась верна? — спросила я в ответ. — К чему недоверие?

— Почему – недоверие? — изумился король.

— Если бы ты доверял мне, то не опасался выполнить мою просьбу, — заметила я. — Неужели ты думаешь, что я затребую больше того, что ты можешь мне дать? Всего лишь хочу, чтобы между нами было всё честно и открыто, без подвоха и лазеек, которыми ты будешь пользоваться, а я скрежетать зубами и копить обиды. Только и всего, — я улыбнулась и шагнула к нему. А затем, накрыв плечи монарха ладонями, поцеловала его в уголок губ и отступила. — Если ты хочешь, чтобы я верила тебе, то и ты верь мне.

— Хорошо, — спустя томительное мгновение, кивнул Ив. — Но я тоже буду ставить условия.

— Мы всё обговорим, — согласилась я и направилась к его личному кабинету. — Приступим.

А спустя полтора часа, после споров и небольшой ссоры, король поставил свой росчерк на новоявленном документе. Затем, опять же по моему требованию, скрепили большой королевской печатью, и я спрятала договор в потайной карман. После поцеловала монарха, благодаря его за сговорчивость, и отступила:

— Доброй ночи, Ив.

— И всё? — изумился он. — Но я думал, что благодарность будет более… значимой.

— Я не продаю свои ласки, милый, — напомнила я с улыбкой. — Я дарю их по своему желанию. А сегодня я слишком устала от нашего спора. Доброй ночи, Ваше Величество.

Сказав это, я направилась к выходу из его покоев, а вслед мне понеслось рычание:

— Зар-раза!

Скрыв смешок, я вышла в коридор. Может мне и хотелось остаться, но этого я делать не стала. Близость не могла быть благодарностью, он не должен был воспринимать наши отношения так. Так что душой я не покривила – в его объятьях я желала быть без всяких условий. На следующий день я уже не бегала от короля, но еще удерживала его на расстоянии, позволив только поцелуи.

Зато через день, устав от чтения документов, я посмотрела на миниатюру с портретом Ива, стоявшую в моем кабинете, после погладила ладонью поверхность стола и, хмыкнув, отправилась к нему. Монарх был на своем месте, но кабинет был пуст, и, велев гвардейцам никого не пускать, я вошла внутрь… В тот день к нему уже так никто и не смог прорваться.

Вот так я заполучила от него некоторые личные блага, рамки которым установил сам король, когда мы составляли уже известный вам договор. Я не возражала, главное, теперь я была защищена от его коварства в тех действиях, в которых не желала помех. И в Канатор я отправилась в тот же год, как только Двор начал свое обратное путешествие в столицу.

Еще перед выездом я отправила распоряжение подготовить большой торжественный прием и бал, с него я желала начать свое знакомство с родовитыми канаторцами. Наместник исполнил, но, хоть и не признался, однако я по его глазам видела, что ничего большего он от меня и не ожидал. А зря. Меня не интересовали увеселения, но они были необходимы, чтобы разом увидеть представителей всех высоких родов герцогства, вельмож и сановников, а главное, показать им себя. Мне вовсе не нужны были их визиты по отдельности, которые бы отвлекали меня от дел.

Празднества продолжались три дня – потратить больше времени на пустое времяпровождения я не могла. За эти три дня было представление мне аристократии, бал, выезд на охоту, в которой я, впрочем, особого участия не принимала. И пока мужчины гонялись по лесу, мы с дамами развлекались, ожидая их. Тут я воспользовалась традициями большой королевской охоты, которые ввела еще в пору своего воцарения на месте фаворитки. А третий день мы провели, глядя на представление, данное местным театром. После был тихий вечер с беседами, музицированием и игрой в карты – обычный званый вечер, в общем-то.

Канаторцев я приятно удивила знанием их предков и их деяний. Ввернула я и искреннее восхищение отвагой жителей герцогства, их самоотверженностью, ну и красотой этих земель. С дамами была мила, с мужчинами сдержана, но приветлива. С первыми обсудила новинки столичной моды, со вторыми политику и новшества в законодательстве.

— Но позвольте, ваша светлость, как же доверить женщине…

— Простите?

— Ох, это вы меня простите, я вовсе не желал вас задеть…

— Время не стоит на месте, ваша милость, новые времена требует новых веяний. Наш государь разумен и прозорлив, а потому готов к реформам. Некоторые себя уже оправдали. К примеру, я лично знаю госпожу Хандель – это вдова коммерсанта Ханделя. Так вот еще при жизни мужа она вела дела его компании, а супруг оставался лишь ширмой. К сожалению, после смерти мужа бедной женщине пришлось довольствоваться крохами, что ей давали партнер покойного и управитель-вор. Теперь же, благодаря поправкам, женщина сама взялась за дело и, поверьте мне, сумела нарастить капитал и заключить выгоднейшие сделки. Кстати, с ней даже партнерствуют «Виноградники Ришема». И что же вы теперь скажете о деяниях нашего великого правителя? Если Его Величество видит пользу от реформ, разве же стоит нам, его верным подданным, сомневаться в правильности его решений, особенно когда они получают подтверждения?

— Разумеется, нет. Мы все почитаем нашего правителя за его мудрость.

Вот такие небольшие споры возникали между мной и моими гостями мужеского пола. Я сознательно умалчивала о своей роли в появлении реформ и подчеркивала самостоятельность решений короля. В первом случае принять нововведения было проще – сказывалась привычка доверять монарху и подчиняться его приказам. Во втором возникало недоумение и протест, ибо толчок к нововведениям исходил от молоденькой любовницы короля, а это уже дамский каприз, бессмысленный и глупый. И в этом случае государь был принижен видимой слабостью, раз пошел на поводу у женщины. Это было излишне, ронять престиж Его Величества я не собиралась. Но ведь не станешь же доказывать каждому, что Ив Стренхетт и пальцем не шевельнет, даже валяйся я у него в ногах, если бы не увидит для себя определенной выгоды.

Сама я, конечно, была честолюбива, но не настолько, чтобы бить себя в грудь и кричать, что это всё моя заслуга. Но вот об участии моего рода в истории с реформами я умалчивать не собиралась. Чем сильней поддержка его деяний, чем громче имя, тем крепче его позиция. И я эти позиции укрепляла старательно и методично. Моя семья не должна была пострадать, даже если я попаду в опалу.

Разъезжались мои гости, заверяя меня в своей преданности. Наше знакомство им понравилось, а значит, моя цель была достигнута. Кто-то просил о разрешении вести со мной переписку, я отказывать не стала. Кто-то спешил сделать ответное приглашение в гости, однако в этих случаях я отвечала уклончиво, поясняя, что времени у меня не так много, а дел немало.

Пытались со мной и флиртовать. Я получила немало цветов и подношений после отъезда гостей. Прочитав вложенные записки, я хмыкнула, представив, как перекосилось бы лицо монарха, узнай Ив об их содержании. Цветы я приняла, подарки отослала их отправителям, сразу дав понять, что ухаживания меня не интересуют.

В общем, выпроводив гостей, я призвала графа Нестдера и объявила, что отдых окончен, и нас ожидает много работы. Не скажу, что поначалу нам было просто общаться. Его сиятельство даже осмелился предложить мне покататься верхом, а «не забивать прелестную головку всяким вздором». Коротко вздохнув, я ответила:

— Вы только что наполнили мою голову вздором, господин граф. Теперь извольте заместить вздор докладом, а после, если вам хочется конной прогулки, так и быть, я составлю вам компанию.

— Но я не имел в виду себя…

— Стало быть, о прогулках мы всё выяснили. Приступим к делу. Я вас слушаю.

После того дня  мой наместник стал относиться ко мне с большим доверием и уважением. И когда я уезжала, в его глазах не было затаенной радости и облегчения. Мы распрощались, если и не как добрые друзья, то как люди, оценившие друг друга по достоинству. Он заверил, что мои распоряжения будут исполнены, и что отчеты и доклады о делах, в которых потребуется мое решения, я буду получать своевременно. Я же обещала не затягивать с ответом и принимать живейшее участие в жизни своего герцогства даже издалека.

А за прошедшие три года у нас и вовсе установилась вполне дружеская переписка, в которой мы обсуждали не только дела Канатора, но и более личные вопросы, порой даже советуясь друг с другом. Я никогда не забывала отправлять подарки на дни рождения наместника и его родных, как не забывала поздравлять и тех, с кем успела свести знакомство. Канаторцы отвечали тем же, и в мой день рождения, да и на другие праздники моя маленькая канцелярия была заполнена письмами из герцогства и из Тибада, не считая писем от тех, с кем мне довелось иметь дела.

Да-да, теперь у меня была своя канцелярия, куда поступала почта, и откуда я отправляла распоряжения. У меня имелся секретарь, помощницей у которого служила одна из дочерей Солиды Хандель – девушка весьма старательная и серьезная. Впрочем, пока оставим разговоры о моих личных новшествах, их хватало, и вернемся в Канатор, где продолжался доклад моего наместника.

— С военного фрегата «Быстрый» поступило прошение, — произнес его сиятельство, и я в недоумении воззрилась на него. — Несколько матросов вздумали бунтовать, избили двух офицеров, пытавшихся их утихомирить. Впрочем, матросы были пьяны. Их все-таки скрутили и закрыли в трюме. Утром они повинились, однако следы их неуважения к своим командирам никуда не делись.

— Чего же хотят от меня? — высказала я свое удивление. — Разве не капитан решает судьбу своей команды?

— Всё так, ваша светлость, — склонил голову граф, — он и принял решение. Всего матросов было пятеро. Выпороли всех, однако зачинщика решено повесить в назидание остальным. Прошение от приговоренного. О помиловании. Его казнь назначена на завтра.

Я откинулась на спинку кресла и постучала кончиками пальцев по столешнице, после хлопнула ладонью и велела:

— Пусть прибудут капитан и приговоренный, я хочу выслушать их обоих, после этого вынесу решение. А пока они будут добираться до дворца, вы мне расскажите о причине бунта. Сейчас отдайте распоряжение и возвращайтесь.

— Как вам будет угодно, ваша светлость, — кивнул его сиятельство и ненадолго вышел из кабинета.

Протяжно вздохнув, я поднялась из-за стола и вернулась к открытому окну. Воздух был еще теплым, осень на побережье из-за его южного расположения наступала позже, чем в столице. Здесь еще не надевали плащей. Я сознательно выторговала у короля поездку в это время года, чтобы успеть полюбоваться на задержавшееся в этих краях лето. Да и в конце зимы, когда тоже приезжала сюда, здесь уже начинала проклевываться свежая травка, так что для меня весна наступала раньше, чем для обитателей королевских чертогов. И когда я возвращалась, пробуждение природы меня ожидало и в столице.

Кстати, если вы удивились, отчего я молчу о Тибаде, то не стоит переживаний, там я бывала летом. По нашему договору с монархом, я не могла оставаться в моем графстве на тот же месяц, мне были позволены всего несколько дней, но такие поездки туда и обратно я могла совершать на протяжении всего лета. Порой Ив сопровождал меня, но чаще я ездила одна, если, конечно, не считать гвардейцев. Они и сейчас были со мной.

Однако к ним добавились и солдаты герцогской гвардии – мои личные телохранители. Король пофыркал, королевские гвардейцы тоже. Они с неожиданной ревностью отнеслись к появлению моих собственных гвардейцев, даже пытались выказывать пренебрежение, и мне пришлось вмешаться. Однако прошло время, и доблестные служаки привыкли друг к другу. И теперь мое сопровождение пестрило мундирами разных цветов: голубого – королевской гвардии и красного – Канаторского герцогства.

Мой секретарь тоже был из Канатора, как и главный конюший с конюхами, которые присматривали за моими лошадьми. Я привезла еще несколько дворян для своей свиты. Выбирала тех, у кого были семьи, которые отправились вместе с ними. Были среди них и тибадцы.

А вот фрейлин я себе не завела. Они мне были не нужны. Дамы дули губы, однако ничего изменить не могли. Для моих нужд мне хватало проверенной годами Тальмы. Мое общество составляли приближенные короля и те придворные, кого я пустила в свой круг. Хвост за спиной меня раздражал. Да и не таскать же было двадцать женщин за собой по столице, по моим родственникам, по ведомствам и по дорогам Камерата. Они бы оставались во дворце, и что напридумали бы от скуки, одним Богам известно. Так что, да, фрейлины были лишними в моей устоявшейся жизни.

— Ваша светлость, за капитаном и приговоренным уже отправились, — доложил наместник, вырвав меня из размышлений.

— Хорошо, — кивнула я, обернувшись к нему. — Вернемся к пьяному бунту. Что послужило причиной?

Граф Нестдер присел на стул, повинуясь моему жесту, уложил папку на колени и втянул носом еще теплый воздух.

— Славный день, — улыбнулся его сиятельство, я согласно кивнула. День и вправду был хорошо. На этом минута лирического отступления была закончена, и мы вернулись к нашим делам. — Итак, причиной недовольства стали условия, в которых живут матросы, — заговорил наместник. — Приговоренный разжигал злость в своих товарищах, пока они выпивали. Говорил, что они не свиньи, чтобы жить в общем хлеву. Подвергал сомнению Устав морской службы, выражал недовольство офицерами…

— На «Быстром» дурные условия?

— Никак нет, ваша светлость, такие же, как и на всех прочих кораблях, и не только военных. Матросы проживают в кубрике, мичмана и офицеры в каютах на несколько коек, старшие офицеры и капитан в каютах на одного человека. Смею доложить, «Быстрый» считается одним из лучших кораблей королевского военного флота. Это современный корабль. Его команда уже успела отличиться в нескольких сражениях. Он участвовал в боевых действиях, как поддержка наших союзников. К тому же корабль не зря носит имя – Быстрый, поэтому часто выходит в море для борьбы с пиратством. Капитан и его команда имеют награды за отвагу и доблесть. А сей бунтовщик на борту фрегата всего полгода. Его привел лейтенант Декханд, также служащий на этом корабле. Кажется, была какая-то драка, из которой Декханд вытащил матроса Утткера, таково имя бунтовщика. Возможно, наоборот, не берусь сказать с точностью. Сведения для меня собирали быстро, чтобы я успел получить их до доклада вам.

— Ваше сиятельство, вы невероятны, — улыбнулась я. — Если бы вы не были столь необходимы здесь, я бы забрала вас с собой и сделала личным помощником. Вы неизменно меня восхищаете.

— Благодарю, ваша светлость, — он склонил голову. — Мне приятны ваши слова. Уже узнав вас, думаю, мне не пришлось бы скучать. Однако в Канаторе я все-таки полезней.

— Это неоспоримо, мой дорогой граф Нестдер, — согласилась я и мягко велела: — Продолжайте.

— Благодарю. Таким образом Утткер попал на «Быстрый» и начал службу матросом. По отзывам матросов с других кораблей, человек он вздорный, задиристый. И мнит о себе много. Говорил, будто является незаконнорожденным сыном какого-то аристократа, оттого высокомерен. Мне кажется, что привирает. Как бы там ни было, но Утткер кажется мне пронырливым малым, и наглым сверх всякой меры.

— Из того, что вы рассказали, ваше сиятельство, у меня создалось похожее впечатление, однако он ищет заступничества у светской власти, и я должна его выслушать.

— А как находите приговор капитана Стиренда?

Я видела в глазах наместника живейшее любопытство. Ему было интересно знать, кто победит во мне: женщина или правитель. Однако это был не первый приговор, который оказывался у меня в руках, если приговоренный просил моего заступничества или рассмотрения его дела заново главой герцогства. Случалось это чаще, когда меня не было в Канаторе, и потому мне приходилось равняться на те документы, которые мне присылали. Пару раз я велела отложить дело до моего появления, чтобы лучше разобраться в причинах преступления. Но случалось, когда оставляла приговор без изменения.

— Душа моя, ты – светлый лучик, — как-то сказал мне Ив, застав за прочтением очередного прошения о помиловании, — а для этой работы нужно ледяное сердце.

— Как у тебя? — с улыбкой спросила я.

— Да, — кивнул король. — Как у меня. Позволишь? — он забрал у меня бумаги и некоторое время читал написанное. После небрежно откинул на стол и спросил: — Что надумала?

— Ты сейчас скинул с рук человеческую жизнь, — отметила я.

— Да, — снова кивнул монарх. — Это не первый и не последний приговор, который я держал в руках. Тебя задело мое равнодушие?

— Нет, — ответила я. — Меня не задело. Я только отметила легкость, с которой ты отбросил в сторону смертный приговор.

— Я вижу описание преступления и не вижу повода для смягчения приговора, — пожал плечами Ив. — А что видишь ты? Что чувствует твое сердечко?

Усмехнувшись, я вновь взяла папку с документами, пробежалась глазами по ровным строчкам сухого изложения фактов, допросов, признания и приговора.

— Я тоже вижу преступление и не вижу повода для смягчения приговора, — ответила я.

— Так в чем дело?

— Тяжело быть вершителем судеб, — сказала я, аккуратно отложив в сторону папку. — Однако моя должность обязывает быть беспристрастной и руководствоваться разумом, а не чувствами. Мой разум говорит, что судья прав. И в этом случае я не стану изменять приговор.

Взяв в руки перо, я поставила резолюцию: «Обжалованию не подлежит». После закрыла папку и подняла взгляд на короля.

— Верное решение, душа моя, — он взял меня за руку, поцеловал ее и спросил с улыбкой: — Прогуляемся?

Для короля забрать жизнь было делом обыденным. Ив это делал даже «на всякий случай», желая предотвратить возможную огласку в деле, касавшегося его личной жизни, государственных интересов или королевской семьи. Я могла карать и миловать, только руководствуясь законом и здравым смыслом. Эта часть моих обязанностей мне не нравилась, но она была неизбежна. И доброта здесь была плохим советчиком. Власть подразумевает жесткость и решительность, и я стала такой.

Стоит признать, чем больше проходило времени, тем дальше была от меня ты юная мечтательница, которая, вооружившись чужим жизненным опытом, почерпнутым ею из толстых книг, была готова свернуть горы ради своей идеалистической идеи. Горы сворачивать я готова была по-прежнему, но давно уже не была идеалисткой. Теперь во мне было больше реализма с толикой здорового цинизма. Я продолжала взрослеть.

— Так что же вы думаете о приговоре капитана? — вырвал меня из размышлений наместник.

— Знаете, что меня изумляет, ваше сиятельство, — произнесла я. — Ваше любопытство. Оно мне непонятно. Вам известно, что вздохов и жалости не будет, если для них нет повода. Потому уже мне любопытно, что явилось причиной для вопроса? Что не так с этим Утткером?

— Мне хотелось услышать ваше мнение до того, как вы увидите приговоренного, — пояснил граф.

— Мое женское сердце должно затрепетать? — наконец, поняла я подвох.

— Говорят, он божественно прекрасен, — с улыбкой ответил его сиятельство. — Сам я не видел, да и не умею я ценить мужскую красоту, но по отзывам, дамы всех сословий легко теряют от него голову. Подозреваю, что приговоренный рассчитывает именно на то, что он хорош, а вы – женщина.

— Любопытно, — отметила я. — Крайне любопытно. Поглядим, как поведет себя. Что до моего мнения, то подстрекательство к бунту, оскорбление своих командиров, а тем более попытка подвергнуть сомнению Устав морской службы – всё это может быть расценено, как измена Камерату. Приговор капитана справедлив.

— Отчего же вы не отказали? — удивился граф.

— Так ведь этих обстоятельств я еще не знала, когда приказала привести ко мне бунтовщика, — напомнила я наместнику. — Однако я не могу оставить без внимания прошение военного моряка, обращенного к властителю земли, к которой приписан его корабль. И, стало быть, мы его выслушаем. К тому же четыре человека согласились с ним, а значит, может иметь место нечто происходящее на корабле, что скрыто от чужих взоров. Я хочу составить свое собственное мнение.

Вскоре доложили о прибытии капитана Стиренда и приговоренного матроса. Я велела первым пригласить капитана. Он оказался зрелым мужчиной с легкой сединой в коротко стриженых волосах. Лицо было хмурым, а кустистые брови только еще больше подчеркивали это впечатление. И смотрел капитан Стиренд мрачно. А когда, поклонившись, устремил взгляд мимо меня, я поняла, что мне не доверяют. Это не удивило и не рассердило, потому что было привычным. Первое впечатление я производила, как женщина – молодая, достаточно привлекательная, ну и опять же женщина. Много от меня не ожидали, пока не знакомились ближе.

— Доброго дня, господин капитан, — вежливо улыбнулась я. — Присаживайтесь.

— Я привык стоять перед вышестоящим чином, ваша светлость, — несколько сухо ответил Стиренд.

— Однако чин не военный, а потому присаживайтесь, — велела я более твердо. — Я ожидаю не доклада, а беседы. Прошу, — уже совсем коротко и жестко закончила я, указав на свободный стул.

Капитан поджал губы, наконец, поглядел на меня, а после, резко кивнув, прошел к предложенному стулу. Уселся он на самый краешек, держал спину прямо, плечи развернутыми и явно ощущал напряженность.

— Вы давно служите нашему великому королевству и его государю? — мягко и с улыбкой спросила я.

Брови Стиренда приподнялись в недоумении, однако, прочистив горло, он ответил:

— Без малого двадцать лет, ваша светлость.

— Почтенный срок, — заметила я. — И раз вы возглавляете одни из лучших кораблей Камерата, стало быть, заслужили эту честь своей доблестью и разумом. Мне приятно разговаривать с достойным человеком.

— Благодарю, — немного растеряно ответил капитан, и граф Нестдер отвернулся, скрыв улыбку.

— Часто ваша команда доставляет вам огорчение? — задала я новый вопрос.

— У меня служат отличные моряки, ваша светлость, — сказал капитан.

— А такие, как матрос Утткер?

— Эта мразь такая одна, — фыркнул Стиренд и опомнился: — Простите, ваша светлость, но как мразь не назови, таковой она быть не перестанет. Мне доводилось видеть много гнилья, но этот прощелыга превзошел всех. Не понимаю, зачем вам заступаться за негодяя.

— С чего вы взяли, что я собираюсь за него заступаться? — удивилась я. — Я рассматриваю прошение о помиловании, и чтобы принять решение, мне необходимо разобраться в этом деле. Расскажите о матросе Утткере, как его видите вы. Беспристрастно, будто говорите о человеке с соседнего корабля, о котором немало наслышаны и знали лично. Я вас слушаю.

Капитан Стиренд поерзал, устраиваясь удобней. Он опять прочистил горло, после снова поерзал, и мне подумалось, что мой визитер тянет время. Кажется, об этом же подумал и наместник, потому что брови его сиятельства чуть приподнялись, и он бросил на меня быстрый взгляд. Я не стала торопить капитана с ответом, однако это промедление было непонятным.

— Простите, ваша светлость, — с ноткой раздражения произнес Стиренд, — не могу я говорить об этом ничтожестве беспристрастно.

— Он сильно вас задел? — спросила я. — Чем же?

— Он… он мерзкий, отвратительный гаденыш! — неожиданно разгорячившись, воскликнул мужчина. — Неблагодарный, своенравный, самовлюбленный мерзавец, который считает, что ему обязан весь мир! Когда его привели на борт, я решил, что парню просто не повезло, и нужно дать ему шанс. О-о, Утткер умеет пускать пыль в глаза, — как-то даже издевательски произнес Стиренд. — Берегитесь его, ваша светлость, он способен втереться в доверие. На первых порах он казался мне отличным парнем, этакий очаровательный сорванец. Однако оказался беспутным и наглым…

— Остановитесь, господин капитан, — попросила я. — Вы сказали немало, но смысл вашей речи один – вы ненавидите этого матроса, я ведь верно вас поняла? — Стиренд метнул в меня сердитый взгляд и отвел его к окну. — Я ощущаю в этом какие-то личные мотивы. Поймите, за личную неприязнь людей не вешают…

— Это нелюдь! — воскликнул капитан. — А вы уже его оправдали, ваша светлость, но он не стоит этой милости…

— Довольно, — негромко, но резко произнесла я. — Господин капитан, отчего вы принимаете решения за меня? Вы опасаетесь, что Утткер выживет, когда вам нужна его смерть?

— Он заслужил веревки, — твердо ответил Стиренд. — К тому же он мой матрос, и, как его капитан, я имею право на вынесение приговора.

— В море, ваша милость, — негромко произнес граф Нестдер. — В море. Сейчас вы на берегу, и приговоренный имеет право обратиться к судейству ее светлости. Мы все это знаем. Более того, я напоминаю, что перед вами сидит хозяйка Канатора, и не стоит проявлять неуважения к ее светлости.

— Я глубоко уважаю ее светлость, — соврал капитан, — но я считаю свой приговор справедливым, а потому прошу оставить его без изменений.

— Почему? — спросила я. — Поясните, господин капитан. Пока вы только сыплете оскорблениями, но ничего вразумительного не сказали. Какую историю вам преподнесли, раз вы решили пожалеть Утткера и дать ему шанс? Давайте начнем сначала. Вы уже начали, так поясните более развернуто.

— К чему это? — Стиренд махнул рукой. — Он того не стоит.

— Хотя бы для того, чтобы мы понял справедливость вашего приговора, — прохладно заметил наместник. — Пока мы видим, что с вас выходит желчь, и что повесить вы его желаете из личной неприязни, а может быть, и мести. Вы не можете не понимать, что это показывает в дурном свете вас, а не матроса Утткера. Отвечайте прямо, так мы быстрей во всем разберемся, и ее светлость огласит свое решение.

— Итак… — я выжидающе посмотрела на Стиренда. — Как у вас на борту появился этот человек?

— Итак, — передразнил меня капитан, кажется, окончательно забывшись.

— Господин капитан, — ровно сказала я, — если вас вовсе не интересует, какая участь постигнет матроса Утткера, вы вольны встать и покинуть мой кабинет. Я выслушаю только его и буду опираться на то, что скажет этот человек. Возможно, тогда вы увидите, как он выйдет отсюда освобожденным от всех обвинений. Он будет смеяться вам в лицо, а вам останется пенять только на собственное упрямство и неразумную дерзость. Не желаете доказать справедливость вашего приговора, ступайте, и пусть Утткер раскрасит эту историю собственными красками, вывернет ее наизнанку и подаст под соусом лжи. И даже если у меня случится после этого несварение, мне придется принять его версию, так как не было иной. Довольно! — рявкнула я, ударив ладонью по столу. — Вы – взрослый мужчина, отважный моряк и гроза врагов Камерата, а ведете себя, как малое дитя. Прекратите глупить и отвечайте на мои вопросы. Как к вам попал матрос Утткер?

Капитан Стиренд ожег меня взглядом, но я осталась равнодушна. Я видела, что в нем происходит внутренняя борьба. И, исходя из этого, я сделала первый вывод. Похоже, барон Стиренд был человеком открытым, честным и прямолинейным. И у него действительно была личная неприязнь к бунтовщику, причина которой лежала в стороне от последних событий. Не умея лгать, и не будучи ни интриганом, ни политиком, его милость мучился. Он желал исполнения приговора, но не мог солгать или просто прикрыться учиненным Утткером безобразием, хотя этого вполне бы хватило. Но Стиренд горячился, выплескивая негодование и ненависть, не мог с ними справиться, а потому и спокойно ответить на мои вопросы.

Мне подумалось, что этот человек достоин участия, а потому ему надо было помочь открыться.