Глава 12

Анисим стоял передо мной бледный, растрепанный, с глазами загнанного зверя. Дышал тяжело, будто от Рождествено бежал бегом, а не ехал на коляске. На лбу крупные капли пота, рукав в темных разводах — видимо, утирал грязное лицо. Я его никогда раньше не видел таким. Приказчик моего покойного деда всегда отличался аккуратностью. Право, привычнее было видеть его в белоснежной рубашке и в белых перчатках, чем таким вот — измотанным, запыленным.

— Говори, — потребовал я. — Рассказывай все, с самого начала.

Он перевел дух, но когда начал говорить, его голос все равно ломался.

— Когда Ивана Васильевича похоронили, Настя сама не своя ходила. И за тебя сильно переживала. Сядет у окна и молча сидит весь день. Мы с Глафирой Сергеевной что только не делали, но Настеньку будто погасил кто. А вчера она мне говорит, мол, пойду в больницу. Хоть делом буду занята, отвлекусь. Я ее до нашей больницы в Рождествено проводил, строго настрого наказал, что встречу вечером. А когда пришел за ней, мне сказали, что Настя уже ушла. Я ругаться начал, что отпустили, а мне что в ответ? Мол, вольный человек, куда хочет, туда идет. Мол, нет такого закона, против воли удерживать. Да и выбежала она быстро, и сразу в пролетку заскочила. Я сторожа пытал, тот сказал, что обычный извозчик, каких у каждого вокзала или гостиницы тьма стоит.

— Анисим, да Бог с ним, с извозчиком! — я едва сдерживался, чтобы не закричать на приказчика. — Не тяни, говори, почему ушла, не дождалась тебя?

Анисим хотел что-то сказать, но из горла вырвался только сухой хрип. Матушка Александра тут же налила в кружку воды и подала ему. Анисим пил жадно, крупными глотками. Но руки его тряслись и он то и дело плескал на бороду, на рубаху.

Наконец, утолив жажду, он отдал кружку хозяйке дома и поклонился:

— Благодарствую, — потом снова повернулся ко мне, продолжив рассказ:

— Записку Анастасии Никифоровне передали, якобы от вас. Так-то вот выманили, значит, и увезли. А куда — неведомо. Но это я потом понял, когда письмо получил. А сразу-то домой побег, думал, может, разошлись где по дороге. От больницы до поместья-то рукой подать. Но в поместье Насти не было. А потом письмо передали, для тебя, Феденька. Ну ты уж прости, я взял на себя смелость, прочел. Вот тогда все и стало понятно, — и он протянул мне белый конверт.

Я почти вырвал его из рук приказчика, достал письмо, развернул сложенный вчетверо лист и быстро пробежал глазами.

— Ты вслух читай, Федор, — попросил Гапон.

Я прочел:

— «Глубокоуважаемый Федор Владимирович, имею честь сообщить вам, что ваша обожаемая супруга временно гостит в надежном месте. Ей ничего не угрожает. Пока… — слово „пока“ подчеркнуто двумя линиями. — Однако дальнейшее благополучие вашей дражайшей супруги зависит от вашего благоразумия. Предлагаю вам встретиться немедля, сегодня в трактире на Сенной улице. К вам подойдет мой доверенный человек и передаст дальнейшие инструкции».

Я смял бумагу в кулаке и бросил на пол. Но тут же, спохватившись, поднял, расправил и поднес к лицу. Понюхал. Знакомый аромат: сирень, которая больше подходит для женских духов, тут же древесные нотки и едва уловимый запах розы. Догадаться, кто писал письмо труда не составило.

— Васька. Его парфюм, — ответил на невысказанный вопрос Анисима.

Он выхвалил у меня лист, почти уткнулся в него носом и шумно втянул воздух.

— И точно, он, шельмец, его французской водой пахнет, — Анисим виновато посмотрел на меня. — А я-то даже и не подумал, понюхать-то.

— Васька — это Василий Рукавишников? — Георгий Аполлонович подошел ближе. — По письму видно, что не простой человек писал, грамотный. Пойдешь? — он нахмурился. — Я бы не советовал — ловушка.

— Даже не сомневаюсь в этом, — ответил ему и тут же задал вопрос:

— А если бы ваша жена пропала, как бы поступили в такой ситуации, а, Георгий Аполлонович?

— Так же, — коротко ответил он, бросив на супругу взгляд, полный сомнения. — Хотя моя Сашенька вряд ли рискует быть похищенной. Слишком уж кулак у нее тяжелый.

Матушка Александра в сердцах шлепнула мужа кухонным полотенцем и тут же метнулась к столу, снова налить воды Анисиму, который запричитал:

— Ой, чует мое сердце, пакость какую Василий задумал!

— Пакость. Но пойду, — ответил ему.

Прошел к лавке, взял картуз, пиджак и направился к дверям. Уже выходил, когда Гапон предложил:

— Подождал бы, Федор? Я дам знать Бокию, подстрахуют.

— Не стоит. В любом случае жандармы будут. Так я один отвечу, а то всех арестуют, — и вышел за дверь.

Анисим семенил следом, не отставая ни на шаг.

— Федя, Феденька, может, не надо? — бормотал он. — Может, сообщим, кому следует?

— Не надо. Василий — мой дядька. Решим сами, по-семейному. Зачем чужих впутывать.

Анисим перекрестился три раза — мелко, часто. Лошадь перебирала копытами, вся в мыле. Жалко скотину, но выбирать не приходится, надо ехать — и быстро.

— Садись, — сказал я и запрыгнул на место извозчика.

Анисим попытался возразить, но я посмотрел так, что он осекся.

— Давай быстрей, — рыкнул на него.

Он больше не спорил. Влез в пролетку. Я щелкнул вожжами. Лошадь сорвалась с места так, что земля из-под копыт брызнула.

До Сенной ехали молча. Анисим бросал на меня обеспокоенные взгляды, но ничего не говорил. Случайный пешеход едва не попал под копыта, но успел отскочить. Я оглянулся. Человек стоял на дороге и крестился. Не стал останавливаться — живой, и ладно.

К трактиру подъехали уже в сумерках. Старая, облупившаяся вывеска гласила: «Рай для усталых».

— Ты жди здесь, — бросил Анисиму.

Он хотел возразить, но я протестующе поднял руку. Толкнул скрипучую дверь, вошел. Внутри гудел народ. Было людно и шумно. Горел желтый свет, по стеклам ползли тени, но углы, как всегда в подобных заведениях, темные. В нос ударили трактирные запахи: кислое пиво, жареный лук, пот. Глаза заслезились от густого дыма смолящих самокруток. Народу много: извозчики шумной компанией, половые, шмыгающие по залу с засаленными полотенцами на плечах, какие-то оборванцы за дальними столами.

Я остановился у входа, огляделся. Никто не смотрел в мою сторону, подумаешь, еще один поздний посетитель. Увидев свободное место прошел в зал, сел. Тут же подскочил половой.

— Чего изволите, господин? — он сдернул с плеча полотенце, протер им стол, смахивая крошки прямо на пол.

— Ничего, — я даже не взглянул на него.

Половой, что-то пробурчав себе под нос, направился к шумной компании за соседним столом, с тем же вопросом:

— Чего изволите?..

Долго ждать не пришлось. От дальней стены отделилась фигура в обносках явно с господского плеча. Я даже узнал эти обноски, путь и изодранные до невозможности. Васькины ярко-синие штаны и пиджак, когда-то имевший оранжевый цвет, но теперь покрытый пятнами самого разного происхождения. Неприятный тип — лицо в оспинах, борода жидкая, спутанная, с застрявшими крошками и сухими травинками.

Он остановился рядом, без спроса сел напротив. Склонив голову на бок, попытался сфокусировать на мне мутный взгляд. Получилось не сразу. Видно, уже принял на грудь, и не раз.

— Федор будете? — спросил он сиплым голосом.

Я смотрел на него прямо. Оборванец в Васькиной одежде опустил глаза, но тут же вскинулся. Сунув грязную руку во внутренний карман когда-то шикарного, дорогого пиджака, достал бумагу. Положил передо мной на стол, встал и направился к выходу. Я не стал читать послание, тоже пошел к двери.

Мужичок был приметным и, следуя за ним на пролетке, велел Анисиму не слишком приближаться. Впрочем, ему дела не было до тех, кто идет или едет мимо. Он явно торопился получить награду за выполненное поручение.

Пока ехали, развернул и прочел послание: «Предмет вашего обожания находится в надежном месте, в Коломне, в известном вам домике. Если хотите ее получить живой и здоровой, приезжайте туда только совершенно один. В противном случае ее жизнь будет очень короткой, а смерть болезненной».

Прочел и, скомкав бумагу, бросил ее на пол пролетки.

— Сукин сын! — выругался сквозь сжатые зубы.

Василию это не сойдет с рук. Письмо составлено так, чтобы я, обезумев, в бешенстве и беспокойстве за жену, сломя голову помчался в Коломну.

В мое время Коломна была престижным районом Петербурга, где жили в основном люди состоятельные. Но сейчас это практически окраина, в основном, рабочая. Тот «домик», который упоминался в письме, был приобретен Иваном Васильевичем прошлой осенью, под будущее строительство. И я прекрасно знал и само место, и строение — небольшой, в два этажа, ветхий домик. Жильцов расселили, но снести его не успели.

Нельзя судить людей по себе, а Василий явно допустил эту ошибку. Это он у нас был эмоциональным, экзальтированным и малейшая неприятность надолго выбивала его из колеи. Он порой по несколько дней не мог ни о чем думать, расстроившись от того, что посадил пятно на любимые брюки. У меня мозги по-другому работали. В острых ситуациях чувства будто отключались, и я начинал соображать очень быстро, просчитывая на несколько шагов вперед.

Что я знал точно? То, что Василий никогда не платит денег за поручение вперед. А это значит, что сейчас пьяница идет к нему, получить причитающееся. И явно идет не в Коломну, до которой добираться далеко и долго, и явно не пешком. В Коломне точно засада. Не знаю, либо жандармы, либо головорезов нанял. Но Насти там точно нет. Настю Василий от себя не отпустит, но и вреда ей не причинит — в этом я был уверен на все сто процентов.

Так, неспешно, мы доехали до доходного дома на Выборгской стороне. Оборванец вошел в подъезд, я следом за ним. Поднялся на второй этаж и постучал в одну из дверей, покрашенных коричневой краской.

— Ну что, сделал? — услышал я голос Василия.

— Да, барин, все, как вы приказывали. Мне б денежку получить, — прогнусавил оборванец.

— На вот, держи, заработал, — послышался звон монет.

— Премного благодарствую! — и снова звон, видимо, пересчитывал деньги.

Я тихо спустился вниз, вышел и подождал, пока пропойца в Васькином пиджаке уйдет. Тот вообще не смотрел по сторонам, едва ли не бегом направившись в сторону ближайшего питейного заведения.

— Анисим, — я махнул рукой, подзывая приказчика. — Твоя задача забрать Настю и увезти, подальше отсюда. За ее безопасность отвечаешь головой.

— Федя, так здесь ли она? — всхлипнул Анисим, разглядывая окна доходного дома: кое-где горел свет, слышались звуки бьющейся посуды и скандала.

— Здесь, — и я снова вошел в подъезд.

Быстро взбежал на второй этаж, к коричневой двери. Не постучал — ударил ногой, выбив хлипкий замок. Петли жалобно звякнули, я влетел в комнату.

Василий сидел в кресле у двери, в халате, наброшенном поверх белоснежной рубашки, в мягких домашних туфлях. На столике рядом с ним початая бутылка коньяка, фрукты.

Самодовольная улыбка сползла с его лица, когда он увидел меня.

— Ты?.. Ты же должен в Коломне быть! — воскликнул он, вскакивая на ноги.

Шагнул к нему, размахнувшись, впечатал кулак в его наглую физиономию. Он крутанулся вполоборота, рухнул. Но тут же вскочил — с револьвером в руках.

— Щенок! — заорал он. — Сколько пытаюсь от тебя избавиться! Думаешь, если дед на тебя переписал все, так и наследников за тобой не будет?

— Будет, но не ты, — ответил яму.

Василий встал, но подойти ближе не рискнул.

— Одно движение — и ты труп, — предупредил он.

— Федя! — раздался крик из-за закрытой двери смежной комнаты.

Василий дернулся, глянув на дверь. Отвлекся от меня всего на секунду, но этого хватило для рывка. Следующий миг — мы падаем, сцепившись. Еще один миг — выстрел.

Пуля ушла куда-то в стену.

Удар. Тяжелая напольная ваза обрушилась Василию Рукавишникову на голову. Он охнул — удивленно, по-детски, и мешком осел на пол. Я подобрал выпавший из его руки револьвер, сунул в карман.

— Спасибо, во-время, — поблагодарил неожиданного помощника.

— Прости Господи, — пробормотал Анисим. — Надеюсь, не до смерти?

Но я его не слушал. Откинул засов на двери в смежную комнату и обнял Настю. Она прижалась ко мне, мелко дрожа всем телом.

— Ну будет, будет, — успокаивающе прошептал я. — Уходить надо.

Настя молча кивнула, осторожно обошла лежащего на полу Василия. Под его головой собиралась лужица крови. Я нагнулся, проверил пульс.

— Все-таки убил ирода?.. — прошептал приказчик.

— Нет, жив. К утру может быть очухается, — успокоил его.

На Анисима страшно было смотреть: в глазах ужас, на лице раскаяние.

— Пошли, — подтолкнул его к двери. — Давай быстрей, сейчас если на выстрел люди набегут, мало никому не покажется.

Я вышел на лестничную площадку, Настю держал за руку. Анисим обогнал нас и первым спустился по лестнице. Он аккуратно выглянул за дверь и, обернувшись, махнул рукой.

— Все тихо, — прошептал он. — Никого.

Мы выбежали на улицу, но до пролетки дойти не успели — возле неё уже топтался городовой. Я потянул Настю за собой в сторону, в грязный двор-колодец.

— Бегите, я отвлеку его, — прошептал Анисим и, прежде чем я успел остановить его, побежал к городовому с криком:

— Барина убили!

Мы с Настей вжались в небольшую нишу между окнами первого этажа, стараясь слиться со стеной.

— Господин городовой, хозяин тут был, захожу — он в крови весь. Убивцы напали, пока меня не было, — тараторил Анисим.

— Показывай, где! — рявкнул городовой.

Анисим метнулся к подъезду, представитель власти, гремя шашкой, кинулся следом. Я выждал пару минут, прикинув, что уже должны подняться в квартиру, и только тогда пошел к пролетке. Медленно, по хозяйски, похлопал по боку лошадь, помог жене устроиться на сиденье, сам сел рядом. Взмахнул вожжами — и мы медленно выехали на темную, освещенную редкими фонарями, улицу.

До Большой Морской добрались быстро, благо, дом моей тетки находился неподалеку от доходного дома, где Василий прятал Настю. Набоков — сейчас это единственный человек, который может помочь мне. И Настя у Елены Ивановны будет под защитой.

Дверь открыл лакей — заспанный, злой.

— Куда прете, ночь на дворе, — он грубо остановил нас в дверях. — Осади назад, — он уперся рукой в косяк, преграждая дорогу, — в приличный дом ломитесь, сейчас городового крикну.

— А ну убрал руку, быстро, — я оттолкнул его в освещенное фойе и прошел в дом.

— Федор Владимирович, — наконец, слуга узнал меня. — Анастасия Никифоровна… — он ошарашенно переводил взгляд с меня на мою супругу и назад. — Да что ж вы в неурочное время-то? Хозяева уж спят давно…

— Зови экономку, пусть готовит комнату для моей жены, — я провел Настю к небольшому диванчику, усадил, сам присел рядом.

— Ты как? — спросил ее.

— Слава Богу, ты жив, — прошептала Настя, проигнорировав мой вопрос. — Мне когда письмо принесли, якобы от тебя, что лежишь при смерти, с пулевым ранением, что меня хочешь видеть, так я обо всем и забыла. Села в пролетку, как глупая курица.

— Настя, никогда, слышишь, никогда больше так не делай, — я посмотрел в ее серые глаза, усталые, полные горя. — Я никогда никого не пришлю к тебе с запиской. А если вдруг пришлю, то напишу секретное слово, чтобы ты точно знала, что это от меня.

— Какое слово, Федя? — сонно прошептала Настя.

Я задумался. Действительно, какое слово, которого никто не знает, и никто никогда не догадается. Вдруг вспомнился давний сон, потом та девчонка на Потеряевском руднике, которая пропала у черной березы.

— Мрия, — прошептал ей прямо в ухо. — Мрия — это значит мечта. Запомнишь?

— Конечно, — кивнула Настя и повторила:

— Мрия… Красиво звучит. Как будто чье-то имя.

— Господин, что случилось? — послышался голос экономки. — Господи Боже! В такое время, в таком виде!.. Следуйте за мной, в гостевую.

Очень скоро Настя спала. Она уснула, только прикоснувшись щекой к подушке.

Я укрыл ее одеялом, какое-то время смотрел на нее, потом выключил лампу и уже хотел прилечь сам, как в дверь осторожно постучали.

Открыл. За дверью стоял лакей.

— Владимир Дмитриевич изволили встать и просят вас пройти в кабинет, — сообщил он.