Глава 9. Марина!

Когда я приезжаю к зданию весь основной поток работников этого не очень большого бизнес-муравейника покидает свои места. Мы долго искали такое место, чтобы можно было и тачки нормально парковать, и средства держать на складе без проблем, а не чтобы к нам приходили и постоянно проверяли что там и как, запрашивая документацию, разрешающую ту или иную деятельность. А то тут, простите, очень даже можно натворить бед приличного масштаба… если захотеть и уметь. А я умею.

Но важно то, что на данный момент плюсы снимания здесь помещений идёт мне в охеренный минус — в семь тут уже никого нет, место у нас на отшибе, в целом-то нам и не надо, чтобы нас просто было найти. Мы же уборщики, а не адвокаты.

Ухмыляюсь невесело. Пока ехал звонил Золоту и Ольхе. Что ещё мне остаётся? Чёрт побери!

Один отморозился. Второй сказал, что на связи. Но что-то мне говорит, что он сразу же телефон в унитазе утопил.

Охрана правда здесь хорошая — зубастые дядьки спецы. Но и мне не хочется вмешивать их. Только… тачка незнакомая. Понятно, что они её пропустили, потому что да-да, они нас не проверяют, а эти утырки попали на территорию по моему пропуску.

Оригинал или копия? Не до того.

Тачку вижу. Без палева понимаю, что подъехать не смогу. Потому бросаю её так, чтобы под камерами была — охране подать знаки, если не смогу сам разрулить происходящее.

Прога подключения к камерам баговала. Как всегда инет не тянет в самый нужный момент, но что делать — играем по тем правилам, которые есть.

Импровизация, короче.

В офисе тихо. Свет горит только технический. И меня это напрягает. Звать Маришку банально и тупо, потому что, если она сныкалась, то я найду сам, а если нет… внутри всё холодеет.

Не то, чтобы я отвык от такого расклада. Вот же Соню только-только считай вытаскивал из дермишка, но и она не моя Марина! Бля, я её ценю. Она мне дорога! Важна… сука, я без неё не могу! И вообще — она родная, тёплая, любимая… Любимая?

Сглатываю, жалея, в очередной раз, что не оставил себе ствол тех мудней с заброшки. Но и я всё же знаю офис лучше, чем какие-то там налётчики, мать их, залётчики. Мне бы только понять, что там с Маришей моей.

Прислушиваюсь, замирая у входных дверей. Тут помещение подсобки, куда мы обычно грязное сваливаем, особенно обувь. Ныряю туда и тихарюсь. Осматриваюсь.

Что ж — у меня есть огнетушитель. Эффективно его можно попользовать, по киношному, бля! Что тут ещё — пара ботинок рабочих, а так же тапки. Класс… Вешалки… О, вешалки — класс, кто бы знал, что можно превратить в оружие эти ненавистные плечики.

Слышу движение, но всё ещё в полной тишине. Не думаю, что Марина моя не позвала бы меня, если бы это была она. А значит — логично, Федь! Соберись, уже!

Проверяю камеры на телефоне. Не пашут. Вполне возможно, что они их ломанули, но и это может привлечь внимание охраны комплекса. Так… гостей у меня не может быть больше шести, как они там в тачку ещё могли утрамбоваться? А тачка одна. Значит…

О, привет — прямо надо мной застывает первый мой клиент. Здоровый, сука! Но тупой. И главное, что после контакта с ним, мне уже не надо думать, чем кого рубить.

Ствол очень удобно прямо надо мной в его руке, что позволяет мне поднырнуть снизу под этого туповатого мудня — не люблю я мужиков обнимать, но и здесь даже не очень нужно оказывается. Хватает одного точного удара в кадык, чтобы сказать ему «прощай», а ведь мы даже не познакомились!

— Дрюня? — хрипит кто-то из коридора.

«Дрюня» значит? Ой, в каком балабановском шедевре им раздавали погоняла?

Не очень сильно жду что там к чему — выглядываю раз. Оцениваю обстановку и херачу в лысого, который завис в коридоре очень неудачно для себя, но офигенно для меня — разбираться хороший он или плохой как-то нет времени. Он оседает. Выстрел, конечно, создаёт определённые проблемы. Основательные даже.

— Савин? Савин, это ты? — орёт кто-то. Голос мне его не нравится так же, как и голос вот этого лысого, который Дрюню звал. Лысый остался безымянным.

Молчу, пока там никто не двигается, проверяю ствол. Ещё четыре патрона. Не весело — но уж получше плечиков, бля.

— Савин? Сука!

Кто ж так просит поговорить?

— Федя? — дрожащий голос Марины заставляет меня замереть.

Нашли, твари, они её нашли!

Прикрываю глаза, заставляю себя дышать правильно. Не поддаваться панике, потому что это меня сейчас и свалит, на то и расчёт. Поэтому не отвечаю. Считаю до тринадцати. Вот такой я шибзанутый — не до трёх, не до пяти, не до десяти, а именно до тринадцати. Пытаюсь за это время ощутить себя в пространстве. Вспоминаю телом всё чему меня когда-то учили. Оно не проходит. Оно же вбито в мышцы и на подкорку. Я умею уничтожать с закрытыми глазами. Просто сейчас этот механизм немного состарился. А ещё покрылся той незримым слоем, который заставляет шестерёнки немного притормаживать. Это то, за что я держусь. То, что делает меня человеком. То, что не дало сойти с ума тогда, и не отпускает сейчас.

Жизнь. Простая и понятная. И оно всегда работает против. Потому что когда сросся с реальным, тем, что понятно любому простому человеку, уже так просто нельзя вернуться в того себя, где законы и правила диктуют тебе совсем другой взгляд на обстоятельства. Туда, где или ты, или тебя…

И сейчас голос Марины, дрожащий, едва слышный, стопорит меня.

Тринадцать…

— Савин? Мы её завалим! — предупреждает голос.

— Федя, — Маришка срывается на рыдание. Проходит-то всего ничего времени. — Федь, брось меня!

Почти переходит на визг моя богиня. И тут же слышу удар и характерный звук от моей помощницы. Они её ударили. И она опускается на пол. Очень хороший звук. Мне нравится. Так и надо.

А теперь…

Марину ударили!

Всего несколько шагов, всего немного. Тихо и очень чётко. Это моя территория, суки, я тут знаю каждый угол и вот сейчас, я точно вижу в стеклянных матовых панелях, что отделяют от коридора нашу офисную обеденную зону, отражение ещё одного тела. Мёртвого. Потому что срубаю его на угад.

Он падает. А я слышу возню и мою Марину, которая вступила в схватку. Короткую, но мне хватает. Ещё одного — у меня редко получалось промахиваться. Я вообще был одним из лучших в стрельбе. Этот оседает на Марину, которая всхлипывает и застывает.

Я же пытаюсь понять есть ли ещё кто-то, но при этом всё же вытаскиваю её из-под уложенного здоровяка.

— Сколько их, Мариш?

— Я… я… не… — заикается она, потом смотрит куда-то за меня и я понимаю, что — вот и пятый.

— Пригнись, — командую, а сам вскидываю пистолет, но… сука — осечка.

Как там в песне? «Моя попытка номер пять» на мгновение замирает, уставившись на меня и переваривая щелчок неисправности механизма моего оружия. Ждёт, что я буду пытаться ещё? Только хуй тебе.

Перехожу в наступление. Слышу выстрел — мудила очухался и у него осечки не случилось. Меня предыдущими выстелами оглушило, так что этот раздаётся будто сквозь напиханную в уши вату. Попал? Меня так просто не остановить. Такого рода во мне дырки тоже делали, но только адреналин херачит по полной. Заряжает меня до основания и даже если этот «пятый» попал, я не чувствую. Только, хоть и добираюсь до него очень успешно… бля… пропускаю удар. Успеваю закрыться, но второй получаю как-то сзади, в спину. У этого мудня рука тяжёлая — будто веслом меня ухерачил. Но и пришлось всё же пообниматься. Уже я хреначу ему в спину рукоятью пистолета, который всё ещё сжимаю в руке. Так мы и впечатываемся в дверную коробку. Она трещит, но добротная оказалась, а у меня получается найти в ней опору и всё же уложить этого дебила на пол.

— Какого хера вам надо? — хриплю, потому что не успел как-то узнать, но и… наверное надо было. Только это они со стволами ко мне лезут, а потом ждут, что я такой радостный с ними говорить в таких условиях буду?

— Ты… наших…

— И чё? Вы сами полезли!

— Хана тебе, уборщик! — последние его слова.

Это только в кино медленно всех убивают — если знаешь как, то и нечего долго разбираться.

Несколько мгновений смотрю в перекошенное ебало очередного безымянного или пятого.

— Больше нет никого? — ко мне пошатываясь подходит Мариша.

Перед тем как поднять на неё взгляд, пытаюсь найти себя нормального.

Тринадцать…

Выдыхаю.

— Нет, — отрезаю, встаю и смотрю на свою помощницу.

Она осматривается по сторонам, босая, в порванной блузке, сжимается, потом ловит мой взгляд. На лице след от удара, губа разбита, зубы немного в крови, дорожки от слёз на щеках. Марина делает ко мне шаг и я ловлю её в свои руки.

— Тише, — глажу по голове, успокаивая, потому что она начинает плакать, как только прячется лицом у меня на груди.

— Федь… Федь… что теперь, Федя? — поднимает на меня свои заплаканные глаза.

— Теперь валим, — отрезаю я.

Убираемся из офиса, оставляя всё как есть, выключаю внутреннее наблюдение, чтобы охрана местная не палила происходящее, но закрываю всё под контроль внешней охранной системы, даже опечатываю помещение. Марина сжимает в руках свои вещи, которые мы забрали, так же как и документы из сейфа, мой и её ноуты. И деньги, конечно, — прилично там было.

Идём к машине, загружаем всё в тачку, стараясь выглядеть нормально. Уссаться, конечно, картинка…

— Садись, малыш, — стараюсь говорить ровно, хотя от её вида меня хреначит. Я бы ещё кого прибил за эти следы побоев на моей богине. — Пристёгивайся и капюшон натяни посильнее, — протягиваю ей свою толстовку.

Она делает, как я говорю. Не сопротивляется. Истерика унялась. Хладнокровной она не выглядит правда. Когда натягивает на себя капюшон, руки трясуться — даже это простое действие даётся ей с трудом. Но она справляется.

— Когда поедем через охрану, сделай вид, что что-то ищешь в сумке, чтобы они не видели твоего лица, — отдаю ещё одно указание, подъезжая к проходной.

Система пропускная автоматическая, но хрен его знает — проблемы из ниоткуда мне вообще сейчас не усрались. Бля, хватает дерьма…

Выезжаем спокойно и без происшествий. Попадаем в столичные вечерние пробки. Я пытаюсь понять куда ехать… К Марине? Нет, там мама её — как мы будем побои объяснять?

У Мариши мама бойкая, жуть, просто бронетранспортёр. Она любого десантника на лопатки уложит. А потом, когда он в себя придёт, заставит картошку на участке своём любимом копать. А он будет копать, если не захочет удобрением для этой же картошки стать.

Ухмыляюсь — нервное. Мысли невпопад, раздражение из-за того, что всё идёт через одно место. Успокаивает только то, что моя Марина со мной рядом. Живая.

Звонок телефона заставляет девочку мою вздрогнуть, меня ругнуться сквозь зубы. Достаю телефон из кармана. Его экран не пережил экшена и на нём красуется несколько трещин. Класс. Но в целом функционирует.

Номер высвечивается опять левый. Я нажимаю ответ и молчу. Мне эти номера… бля, лучше бы мошенники какие звонили, хоть разбавили своей хуетой мои реальные проблемы. Рассказали, что меня в военкомат вызывают, или счета мои опустошают, кредиты там на меня берут…

— Федя, бля, Федь? — это пищал Димон.

— Норм всё, держи меня в курсе происходящего.

— Что там у тебя? Как Марина?

— Норм, — глянул на женщину рядом, она погружена в себя и свои мысли. — Номер мне дай, куда я могу позвонить и найти тебя.

— Этот. Это номер Никитоса.

Ротвейлера его. Супер.

— Принял.

Скинул Димона и набрал Егора. Больше некого. Только он у меня был порой завязан на криминальные истории. Почти никого больше не втягивали — он и два Славы.

— Егор, как там? — уточняю у достаточно невменяемого, как по мне сотрудника.

— Да просто… — он что-то там кряхтит и я понимаю, что они с Таней нашли максимальное количество точек соприкосновения. — Мы тут изучаем квартиру… сдаём работу.

— Так, отставить. Давай, продолжай, не отвлекайся, — ухмыляюсь и скидываю его до того, как он начинает возмущаться.

Набираю Славикам. У этих всё просто. Два брата-акробата — Вячеслав и Станислав. Накидываю задачу убрать офис, с подробностями входа внутрь, конечно. И вывести весь мусор, но пока так, чтобы можно было изучить. Собственно никаких вопросов, сомнений у парней — чёткие и понятные ответы и знаю, уже слышу почти, как эти двое молодчиков собираются, чтобы принять бой.

Скидывая их, вижу, скорее даже чувствую, что Марина смотрит на меня внимательно и достаточно тяжело.

— Надо это сделать, Мариш, — понимаю, что ей это не может нравится. Да и вообще… пиздец же — моя девочка домашняя, славная, творческая, а тут бандюки, бля… настоящие злые, грубые, страшные и очень даже трупаки.

— Нас теперь посадят? — спрашивает она, а я понимаю, что могу поехать в гостиницу, раз номер уже свободен, но он был оплачен и мне не приходило уведомление о закрытие и оплате счёта.

— Тебя никто никуда не посадит, слышишь? Через мой труп! — убеждаю её.

— Может не надо больше трупов? — всхлипывает она.

— Согласен.

Дальше мы молча доезжаем до отеля. Марина ничего не спрашивает. Не уточняет. Поднимаемся наверх, минуя администратора и его вопросительных — а как иначе? — взглядов про наш видок. С Таней вопросов была тьма, а тут двое после побоища, твою мать!

— Душ, одежду с утра разберёмся, халаты есть, полотенца, — заглядываю и замечаю, что уже всё убрали после нашего бурного времяпрепровождения. Сервис на высшем уровне. — Еду сейчас закажу.

— Я не буду есть, Федь… — откликается Марина и идёт в ванную комнату.

Я вижу, что она всё делает автоматически. Если бы я не давал указаний, вполне возможно, что она так и стояла бы, застывшей статуей в разобранной блузке, грязной юбке, порванных чулках и моей толстовке, накинутой сверху, всё ещё скрывающей её лицо.

Мне бы конечно самому сейчас сорваться в офис и всё там убрать, а утилизировать уже окончательно последствия беспредела, который устроили люди Гусара этого недобитого, но точно отбитого. Бесит… бля, как бы я его уделал, суку!

Но с таким как он нельзя идти в лоб. Это себе дороже и плохо может закончится. Хотя в целом уже всё херово. Марина выходит и я иду следом за ней. Очень быстро смываю с себя грязь и кровь. Чужую и свою… только сейчас замечаю, что меня приложило до крови — по боку и по руке. Ну и в целом по лицу тоже прилетело, но башка у меня крепкие. А вот раны бы обработать надо. И Маришу осмотреть.

Выхожу с этими мыслями, но не сразу нахожу свою помощницу в номере и напрягаюсь, адски! Но она просто забилась в уголок, стоит у окна, смотрит на ночной город, на реку и набережную. Тихая и такая крошечная.

— Эй, ты как? — подхожу и понимаю, что сносит нах. Шатает невменяемо.

— Ничего…

— Мариш, — очень боюсь, что прикосновение к ней станет фатальным, но и не прикоснуться не могу. — Дай посмотрю, — кладу пальцы ей на подбородок. — Синяк будет, и…

— Я замажу, — говорит она, убеждает меня, себя. И понятно сразу, что замазывать она собирается не синяк ни хрена. — Они пришли… за тобой пришли? Они же не хотели говорить, да?

— Прости меня, — и я чувствую эту вину.

Но она упрямо мотает головой.

— Это из-за этого ты хотел, чтобы я из дома работала? — я лишь прикрываю глаза, выдыхаю. — У тебя кровь, Федь, — замечает хрень на мне и пытается начать суетиться.

— Мариш… прости… забей, крошка, правда. Главное — ты у меня, малыш!

— Перестань, ну, что за… — пытается рассмеяться, но получается херово. Её всё ещё потряхивает. Мелкая дрожь пробегает по телу. — Какая я крошка? И малыш так себе! — а теперь в шутку всё переводит.

Но меня уже растащило. Мне уже хана. Надо было второй номер снимать, но и представить, что я эту женщину из виду упущу, особенно сейчас — нет, я бы свихнулся.

— Херню выкинь эту из головы, а? Что там у тебя такое случилось, детка? — глажу щёку, потом едва касаюсь разбитой губы.

Марина поднимает на меня взгляд. И… всё. Нах! Мне надо, иначе сдохну!

Наклоняюсь и едва касаюсь мягких губ, бля, так хотел это сделать, оказывается. Просто… пиздец… сносит нах, когда Мариша выдыхает удивлённый стон в меня. Понеслась, бля!

Я углубляю поцелуй. У меня самого разбита губа и эта боль откликается сейчас в поцелуе, но заводит сильнее, шарашит сильнее, просто наотмашь — вырубает всё, адреналин, что унялся после потасовки, казалось бы уже куда там, но нет…

— Федя, мы не можем, — пытается вынырнуть из этого Мариша моя.

И я вспоминаю, что она говорила про своё тело, вспоминаю эту шутку, что её не могут на руках носить. Хуйня же, отвечаю — наступаю на свою поплывшую, но ещё делающую попытки сопротивления девочку.

— Можем, крошка моя, карамель, — целую сильнее, руками глажу тело. Мягкое и такое желанное. До киселя в мозгах…

— С кровью… — выдыхает Марина, так что мне предохранитель сгоревшие уже не заменить.

— Соленая, — подхватываю свою богиню и несу к кровати. — Вкусная и самая охуенная!

Всё не так. Вообще. И так, как надо, на все тысячу процентов! Не знаю, что это… не могу объяснить и, кажется, впервые не собираюсь анализировать.

— Федя, — упирается в меня Мариша, а я уже не очень соображаю, что мне не свойственно, но по-моему я уже перемариновался в этих мыслях, что она вся такая, как мне надо и что как бы не оберегал от всех… но для себя?

Поэтому мягко игнорирую протест снова, просто прижимаю её к кровати, напираю, целую, чтобы не осталось этого вот сомнения, что нам нельзя, которое она там внутри себя накручивает или даже не знаю…

У меня в руках она горит, я это ощущаю не только своей кожей, но и внутренним чутьём мужика. Эта конкретная женщина в моих руках сейчас меня хочет, именно меня и мне даже не надо проверять влажная ли она — я знаю, что да.

И я даже не очень там разбираюсь, потому что у меня хищник внутри просыпается. Собственник. И точно знаю, что мне прям надо уже сейчас сказать, что эти её попытки что-то там куда-то повернуть вспять — херня. Но и сказать не получается, поэтому я просто проникаю внутрь. Вставляю в неё узкую, но податливую, член и выбиваю такой охуенный выдох из моей девочки… бля! Твою мать!

Это то, что нужно мужику. Это самый главный момент в сексе. Вот тут — соединение. Потом уже просто другое удовольствие. Всё иначе. Но это прям самый пик. Магия, сука! Выбивающая искры. Даже долбанный оргазм не то вообще. Потому что нет ничего охуеннее женщины, которая тебя хочет. Течёт для тебя, открывается. И пускает в себя.

Это, бля, гораздо важнее любого финала…

Маришка выгибается. Такая, под меня созданная. Выдыхает сладко, откуда-то из лёгких. Моя наркота!

Никому не отдам, бля… и я даже не разогнался ещё, но уже понимание замкнуло. Я замираю и ловлю на себе её взгляд — туманный, безумный и просящий.

Всё правильно, Федь, и ты это знаешь!

И начинаю двигаться. Что-то на очень простом и понятном. Никаких тебе прилюдий и прочего, потому что нам сейчас не надо вообще — мне хочется только увидеть финиш, где у неё и как он выглядит…

Марина взвывает, потом пугается себя, прикусывает губу и соскакивает. Сука!

— Эй, малыш, — отпускаю её талию, которую держал стальной хваткой, пока вдалбливался в такое нужное мне пространство. Первобытно помечал и устраивал всё под себя. Хуйня какого-то неандертальца, не меньше, но уж как получилось. Кладу руки на лицо, — Мариша?

Он ловит мой взгляд, а я продолжаю ловить волны своего кайфа от того, какая она у меня.

— Не думай, богиня моя, — продолжаю двигаться и вижу, как она прикусывает губу и ей сложно, очень сложно фокусировать на мне взгляд, — вообще срать на всё. Слышишь? Только ты и я, пох на всё остальное…

Целую, словно пью. Глубже, сильнее. Срать уже на то, что вообще-то оба мы не совсем целые после произошедшего в офисе, но и кажется наше возбуждение всё перекрыло, спалило до основания. А боль она бывает тащит сильнее любой дрочки. И Маришка мычит, почти отпускает, почти не сдерживается и я резко, не выходя из неё, меняю нашу позицию — сажаю красавицу свою сверху.

Стаскиваю халат с неё, тащусь от вида — мягкие изгибы тела, все эти складочки, которые она видимо не очень любит, но они ей так идут, что я сейчас захлубнусь слюной, не говоря о том, что член от этого вида наливается ещё сильнее. И я жмурюсь, чтобы стопорнуть себя, чтобы не кончить быстро и не обломать мою девочку, но и бёдрами подаюсь ей навстречу, чтобы подначить двигаться. И она двигается. Но и… бля… теряется где-то в своей голове и ненужных мыслях о том, как выглядит.

— Тшш, крошка, я уже могу кончить, потому что ты у меня космическая, шикарная! Моя!

Перевожу взгляд на её тяжёлую грудь с тёмными сосками, стоящими сейчас, возбуждёнными, я слегка касаюсь их ладонью. Марина откликается ласке. Выдыхает рвано, со стоном. Я продолжаю дразнить и получаю, что хочу — она подаётся вперёд, чтобы потереться о мои ладони сильнее… член проникает глубже, соединение между нами становится плотнее. И моя богиня, наконец, перестаёт себя контролировать, потому что находим нужный угол и — всё, уехали уже оба.

Марина ловит ритм и я уже не сдерживаю руки, изучаю тело своей красавицы — ищу, где она откликается сильнее, где дёргается, зажимаясь. Но и в такие моменты тут же возвращаюсь к ласке груди, которая, пиздец, какая чувствительная — и на подразниться и на помять, и на поцелуи откликается невероятно сочно и крышесносно.

Заебись!

И всего не очень нужно, чтобы прикусить шею и получить-таки этот фейерверк — она так тихонечко со всхлипом кончает, что я даже удивляюсь. Точно кончила?

— Мариш? — зову и она с невероятным трудом открывает глаза, но не видит меня, точно не видит. Там просто такая смесь адская, что да… да, бля, да, кончила!

И я перемещаю её так, чтобы она легла на бок, ускоряюсь и получаю беснующуюся девочку под собой. Марина отчаянно хочет отползти, но я не даю и получаю сопротивление, животное и меня лично возбуждающее до дымления.

— Нет, Федя, я… я… — и она кончает ещё раз, а мне уже самому можно, я понимаю это, до тьмы жмурюсь, до поехавшей башки, выскальзываю из неё и кончаю на живот, грудь, попадаю на лицо… бля…

Целую, прижимаясь — чувствую её вкус, свой, ебать, проникает до позвонков. Мне сука мало! И я знаю о себе всё, в целом, могу много и быстро, могу долго, могу… всё не так, всё!

— Мариш, мне надо ещё, — заключаю я, чем вызываю у неё просто нереальную какую-то реакцию.

Моя девочка распахивает глаза и смотрит на меня, словно я с другой планеты, но и… я, отвечаю, готов к тому, что она скажет нет. И я приму это, потому что не всем надо это моё неуёмное, неугомонное и вообще… я могу и подрочить на неё. Она же разрешит, определённо. Только…

— Нет, — говорит Маришка, — Федь… нет… я могу ещё раз кончить и…

— Вот это ты вообще зря сейчас сказала, — улыбаюсь я, словно кот, которому досталось ещё сметаны.

Я окидываю номер глазами, у меня в рабочих штанах есть презервативы. И да, да, я полный мудень, что не подумал о них раньше, что вообще сделал вот так всё, будто мне не тридцать пять, а бля двадцать… но словно прилепили, словно не знаю — будто у меня не было шанса, не было времени. Я сделал, как сделал. А сейчас у меня не больше шансов и времени, но целую Марину, щипаю её охуенные соски и пока она стонет, подрываюсь к вещам.

— Федь…

— Только начали кончать, малыш, у нас сеанс снятия стресса, — зачем-то говорю ей, и это тоже проверка, потому что секс на серьёзных щах это зашквар… он должен быть как калейдоскоп. А если загнаться, то считай пропало.

Только Маришка моя — моя… бля… как может быть не моей эта невероятная женщина, за которую я ещё убью не раздумывая? Она улыбается.

— Ну да, тааак скончаться — это…

— Охуенно!

— Не выражайся, Федь, — строго говорит она, но глаза у неё блестят. Правильно блестят. Как и тело блестит от пота, дрожит снова от возбуждения.

Твою мать, почему я раньше этого не сделал? Но и сейчас просто так не успокоюсь… понеслась дальше!