Глава двенадцатая. Свиньи и жемчужины

Глава двенадцатая. Свиньи и жемчужины

— Она здесь по своей воле! – гордо ответил король – поросенок, а невеста едва заметно кивнула, опустив голову еще ниже. Я смотрела на ее сверкающие крылья, на тонкие черты лица, а потом переводила взгляд на короля, которого придворные повара явно кормят на убой.

— Что он отнял у тебя? – произнес Оберон в тревожной тишине. Придворные уже смекнули прогноз погоды, понимая, что циклон прошел мимо них, но осадочек остался.

— Н-н-ничего, — едва слышно прошептала невеста, а голос ее предательски дрогнул.

— Где твоя палочка? – снова произнес Оберон, а король зыркнул на невесту, которая еще сильней сжалась. – Я спрашиваю. Где твоя палочка?

— Н-н-не знаю. П-п-потеряла, — едва слышно ответила невеста, ломая пальцы на тонких руках. Король смотрел на нее с ухмылкой, а потом взглянул на Оберона, мол, слышал ответ?

— Где ее палочка? – произнес король фей, а невеста подняла на нас глаза с такой мольбой, от которой даже у меня сердце защемило. – Ты забрал ее палочку и спрятал. Ты, король людей, считаешь, что это — брак по доброй воле?

Мне показалось, или невеста едва заметно кивнула, снова опустив глаза. Придворные зашуршали, но тихо-тихо, обсуждая новые подробности великой истории любви. «Все могут короли, все могут короли, и судьбы всей земли вершат они порой, но что не говори, такие звиздюли, не пережил еще ни один король!», - ловко пропел внутренний голос.

— Оберон, — тут же расплылся поросенок, гостеприимно предлагая отведать кушанья. – Не злись! Ну приглянулась она мне! Я же ее не какой-нибудь рабыней, а королевой решил сделать! А ну быстро место для короля и …

Для зверька наныла! Он уже слюнкой капает на все эти лакомства. Нельзя так меня мучить!

— Верни ей палочку, и тогда пусть сама решает! Немедленно! – произнес Оберон, а гости как-то шустренько решили покинуть зал в преддверии конкурсов. Моя маленькая лапка потянулась к еде, но Оберон посмотрел на меня выразительно, и лапка безвольно поникла.

— Я не помню, куда ее спрятал! Королевство большое! – пожал плечами король, а невеста чуть не разрыдалась, стиснув зубы.

— Это была палочка моей мамы, — прошептала она, отводя взгляд. – И я не хочу быть королевой…

— Ты бы видел, из какого леса я ее достал! А здесь она будет жить во дворце! У нее будут служанки! Хочет золото – вот ей золото! Хочет драгоценности — вот ей драгоценности! Все самое лучшее ей! Понимаю, уже не так молод и красив! – усмехнулся король, а фея посмотрела на него и снова спрятала глаза. – Я в молодости вообще красавцем был! Все принцессы за мной бегали, а мне только та, из леса, во сне являлась…

Я видела, как фея поднимает на него удивленные глаза, словно видит его впервые.

— Услышал я, что нужно похитить вещь феи, и тогда она согласится стать твоей женой… Долго не решался, а потом… потом понял, что не могу без нее, — задумчиво произнес король сняв корону и опустив голову. – Я же объяснял тебе, что не рабыней, не служанкой, не крестной… Просто, чтобы рядом была… Я и замок этот построил, в надежде, что моей фее он понравится… И комнату для нее! Прямо как лес! И чтобы все сверкало! И оранжерею приказал высадить! Хотел свадебным подарком сделать…

Король внезапно встал, вздохнул, подошел к нам и упал на колени. Слуги несли огромный ларец, а невеста внезапно встрепенулась, видя, как из нее достают ее палочку и отдают ей.

— Хочешь – убивай, — с усмешкой произнес толстячок, стоя перед нами. Я видела, что он уже немолод. Его лицо было покрыто морщинами, а волосы, которые издали показались светлыми, были просто седыми. – Ты же за этим сюда пришел? Я же не дурак! Знал, чем все это обернется! Но она стоит того, чтобы ради нее встать на колени!

Оберон вытащил меч из ножен, придерживая меня одной рукой. Неужели он убьет его? Но ведь король не хотел ничего плохого? Он просто полюбил ее! Просто полюбил!

— Оберон! – прошептала я, прижимаясь к нему. – Не убивай его… Он ведь не хотел зла… Он просто полюбил…

Я видела, как сверкнуло лезвие, как глупый король тяжело вздохнул. Перед глазами все еще был череп с короной, найденный слугами в саду.

— Прошу тебя, — умоляла я, нежно гладя короля фей по волосам. – Я прошу тебя… Не надо… Просто отпусти…Я очень-очень прошу… Он не заслужил смерти… Ну, Оберон…

Меня, казалось, не слышали, а занесенный клинок, заставил меня зажмуриться и спрятаться на груди палача.

— Нет! – послышался женский голос. – Нет! Прошу вас! Не надо!

Я открыла глаза, не веря своим ушам. Прямо к старому королю подлетела фея, глядя на него с жалостью.

— Не убивайте его, ваше величество, — заплакала она, а старый толстяк смотрел на нее с такой нежностью, что у меня самой на глаза навернулись слезы. – Отпустите… Я прошу прощения, что призвала вас…. Согласна понести наказание… Но только не губите…

Я смотрела, как на полу сидели двое. Старый, пузатый толстяк, по щекам которого текли слезы, а поросячьи глазки почти полностью заплыли. В руке он сжимал корону, прижимая ее к груди. Рядом с ним сидела фея в белоснежном платье. Крылья ее сверкали так, что мне казалось, их свет отражается в драгоценных камнях, украсивших одежду глупого короля. Она казалась такой красивой жемчужиной, совершенной и сверкающей, а рядом с ней сидел настоящий поросенок.

Меч опустился, заставив меня закричать. Он вонзился в пол, а по полу пробежала трещина, разделяя жениха и невесту.

— Спасибо, ваше величество, — прошептала фея, а я выдохнула с облегчением, чувствуя, как меня прижимают к себе. Его волосы касались моей щеки, а я ерзала на руке, в ожидании, что она отвалиться, и меня поставят на землю.

— Пощадил, значит, — вздохнул старый король, странно глядя на Оберона, который хранил молчание. – Тело пощадил, а сердце нет… И ведь заберешь ее с собой… А мне что останется? Воспоминание, как держал ее за руку… Видимо, легенды не врут… Феи не умеют любить… И ни одна фея никогда не выйдет замуж за смертного… Мы для вас всего-лишь игрушки…

— Я умею любить, — всхлипнула фея, глядя на толстячка с жалостью. – Умею! Просто люблю другого… Прекрасного юношу с золотыми волосами, которого видела в лесу… Он тоже смертный… И у меня тоже остались от него только воспоминания…

— Так почему не сложилось? – не выдержала я, глядя в большие зеленые глаза невесты. – Что помешало?

— Он меня разлюбил, — горестно произнесла невеста, а ее глаза наполнились слезами. – Он раньше приходил, клялся в любви, просил показаться, а я… я всегда была рядом и… боялась… Однажды он чуть не угодил в медвежью яму, а я его спасла… А он меня разлюбил… Перестал приходить… И больше я его никогда не видела… Вот чего стоит любовь смертного! Смертные не умеют любить!

И тут король начал смеяться. Он сидел на полу и смеялся так, что мне стало страшно.

— Я приходил в лес почти каждый день… Против воли отца скакал в этот лес, чтобы увидеть мою красавицу еще хоть на один миг… Звал ее, звал… Клялся в любви, умолял ее появиться снова, — качал головой король. – А однажды, я брел, чувствую, нога поехала… А меня какой-то силой подняло и снова положило на траву… Я вернулся, а мой отец занемог… Долгие годы я мечтал снова вырваться в лес, чтобы увидеть мою фею, мою красавицу, ту таинственную незнакомку, а государственные дела не давали покоя ни днем, ни ночью… То одно, то второе…

Я смотрела на лицо феи, которая застыла на месте, словно ей только что подложили свинью.

— Не верю! Мой мальчик был красив, как эльф! – покачала головой она, тонко намекая, что королю до эльфа, как мне до настоящей феи. – Он был так прекрасен, что я сначала приняла его за эльфа, поэтому и показалась… А потом поняла свою ошибку, но было уже поздно!

— Дитя мое, — как-то ласково произнес король, глядя на изумленную фею, отрицающую тот факт, что перед ней сидит тот самый юноша. – Это вы бессмертные и вечно – молодые. Время над вами не властно… А мы – смертные… Да, тридцать лет назад я был тем самым юношей, который вместо того, чтобы учиться управлять государством, лазил по непролазным дебрям и звал тебя…

— Нет! Это не ты! – твердила фея, а по ее щекам потекли слезы. – Не ты! Не может такого быть!

Меня поставили на пол, а я плотоядно посмотрела на яблоки, разложенные в серебряной чаше. Это было ближайшее, до чего я могла дотянуться.

— Яблоко дай сюда. Тебе нельзя его есть, — послышался спокойный голос Оберона, когда я уже намеревалась откусить кусочек. Я с сожалением вздохнула, протягивая ему яблоко, которое засверкало в его руке волшебством, чтобы через мгновенье стать прозрачным, словно стеклянным.

— Ешь, — тихо произнес Оберон, протягивая его королю. А почему ему можно, а мне нельзя? Я тут же схватила еще одно яблоко, пряча его за своей спиной.

— Отравил? – вздохнул старый король, вертя яблоко в пухлых руках, а потом бросил на свою фею такой долгий, такой грустный взгляд, что даже у меня сердце защемило, и… у откусил кусочек. Я сначала не поняла, но седина на висках исчезла, а морщины стали разглаживаться. Король смотрел на свои руки, видя, как они уменьшаются. Яблоко выкатилось из его рук и разбилось.

На нас смотрел изумительной красоты молодой парень, нервно проверяя пальцами свое лицо. Правда, камзол был ему велик, мешковато болтаясь на животе, но он не обращал на него внимания.

— Зеркало! – по залу пробежал крик. – Принесите королю зеркало! Быстрее! Зеркало!

Король сидел на полу, а фея смотрела на него с открытым ртом. «Не может быть… Значит, это правда?», - шептала она, вытирая слезы. «Значит, это был ты!», - сглатывала она, а губы ее дрожали.

— Это – мой свадебный подарок, — произнес Оберон, а гости стали хлопать и кричать. – Пока ты любишь ее, ты бессмертен.

— Ура!!! – закричал кто-то из придворных, а среди радостных криков слышался чей-то плач: «Я не могу…Это … Это так мило…».

— Прошу вас! – вскочил на ноги молодой король, прижимая к себе свою фею. Я видела, как бережно он держит ее, боясь повредить ей крылья, как она плачет, вцепившись в него: «Прости меня, любимый… Я не знала, что время вас не щадит… Для нас тридцать лет, как один день… Я так счастлива…».

— А для нас – это целая жизнь, — вздохнул молодой король, только глаза у него были немолодыми. – Благодарю тебя, Оберон. От всего сердца… Если нужна армия – я дам ее. Если что-то нужно будет – я все сделаю.

— Что ты мне можешь дать? – произнес Оберон, глядя на пару. – Ты ничего мне не сможешь дать, смертный. Даже если очень сильно захочешь.

Я тем временем, конечно, краем глаза наблюдала за всей этой сценой, роняя слезки и тихо что-то мурлыкая про себя, но при этом нагребала еды со стола со скоростью прожорливой гусеницы.

— Что? – обернулась я, пряча добычу за спиной и мило улыбаясь. Он что-то спросил, а я прослушала вопрос. – Ах, не обращайте внимания, это «Титаник»… Ванс… мо… ю… оупен… зэ дор…

— Титания? – переспросил молодой король, глядя на меня с уважением. – Красивое имя! Вы останетесь на свадьбу, госпожа Титания? Понимаю, что прошу очень много… Но, мне бы хотелось…

— Нет, — резко произнес Оберон, беря меня на руки, пока я пыталась съесть яблоко. Оно выскользнуло у меня из рук и упало. – Тебе нельзя есть обычную еду. Феи не едят пищу смертных.

— Еще как едят! – возмутилась я, надкусывая яблоко и… Тьфу! Да оно же горькое и противное! Бе!

Я прокашлялась, чувствуя неприятный привкус. Гадость-то какая! Бяка! Я бросила яблоко на пол, взяла другое и снова выплюнула. Неужели это хлеб? Неужели он похож на старую тряпку? Фу!

— Держи, — произнес Оберон, глядя на меня с усмешкой. В его руке было яблоко. – Просто тебе неудачные попались…

— Не-не-не! – возмутилась я, кривясь. – Сам такое ешь!

— Пробуй, — с этими словами мне вложили в руку яблоко, а я осторожно откусила, чувствуя, какое оно сладкое и сочное. Ммммм… Наслаждение! Я сейчас умру… Какая прелесть! Никогда не любила яблоки, но это… это…

— Это яблоко я захватил со стола, пока тебя одевали, — произнес Оберон, глядя на счастливого жениха с мужской солидарностью. – Так что пищу волшебного мира ты уже попробовала. А это значит, что ты принадлежишь волшебному миру.

Что?!!

Кони несли нас обратно, а я нахохлилась, нервно жуя невероятно вкусное яблоко. Желудок радостно урчал, зато я понимала, что останусь в волшебном мире навсегда. Мы считаем магию чудом, потому что в нашем мире ее просто нет. А они посчитали бы чудом небоскребы из стекла, трамваи, ноутбуки и телефоны, потому что их нет в этом мире. Следовательно, чудо – это то, что видишь впервые, непривычное, интересное, поражающее воображение.

— Чудо, ты яблоко доела? — послышался голос Оберона, пока снизу орали, что-то вроде: «Глядите! Дикая Охота девушку похитила! Держись, бедняжка! Мы попробуем тебя отбить!». Мимо нас даже пролетела стрела, со свистом разрывая грозовой фронт, окутавший нашу кавалькаду. «Пусти ее, мерзавец!», - орал какой-то сердобольный. Стрела – это веский аргумент в амурных делах, поэтому я сжалась, в надежде, что не паду дохлой к ногам Амура со стрелой, торчащей из филея.

Когда мы ушли в крутое пике, штопором устремляясь в холм, я орала так, что мне закрыли глаза рукой. Недоеденное яблоко вылетело из рук. Ладонь с моих глаз убрали, а я все еще сидела, чувствуя, как волосы, вставшие дыбом, никак не хотят улечься обратно.

Меня закинули на плечо и несли во дворец, а я мрачно висела, пока слуги провожали нас задумчивыми взглядами.

— Тиран! Я знаю, куда ты меня несешь! Узурпатор! Садист! – всхлипывала я, а слуги бледнели и прятали глаза.

— Я тебя сейчас убью, — прошептали мне, придерживая меня рукой.

— За что? За то, что я тут тебе имидж поднимаю! – обиделась я, чувствуя, как угроза поползла выше колен и легла мне на попу, по которой тут пробежал игривый холодок.

— Мой имидж и так неплохо стоит. На него никто не жаловался, – послышался голос. Стоп! А он точно знает это слово?

Дверь с ноги открылась, а меня сгрузили в кресло перед накрытым столом.

— Я отворачиваюсь, и чтобы этого здесь не было! Чтобы все тарелки были чистыми! Поняла меня? – произнес Оберон, включая режим «его величество».

Долго упрашивать меня не пришлось, я тут же схватила ложку, набрала супчика и… Ой! Горячий! Я дышала ртом, как маленький насос, поглядывая на соблазнительные ломтики мяса в соусе с травами.

— Ты раньше вообще когда-нибудь ела? – послышался голос Оберона, который смотрел на то, как я честно даю мясу вторую попытку, обдувая его со всех сторон.

— Нет, видела еду на картинке! – обиделась я, а кусок мяса соскользнул с вилки и шлепнулся в соус, обдавая нас брызгами.

— Надоело! Сюда иди! Я кому сказал! – произнес король фей, осматриваясь по сторонам и закрывая двери на ключ. В его руках очутилась вилка, которую он держал так воинственно, словно сейчас выйдет против целой армии, вооружившись ею. И страшно было не то, что он таки выйдет. Страшнее всего было то, что есть вероятность, что успешно!

Оберон стоял на колене, обдувая еду и глядя на меня таким взглядом, что у меня резко пропал аппетит, и прокисло настроение.

— Быстро открывай рот, — сурово произнес он, а я почувствовала, как вилку подносят к моем сжатому рту. – Открывай рот! Я приказываю тебе!

— Не-а, — принципиально надулась я. Вилка упала в мясо, а мне тут же затянули слюнявчик так, что палач на эшафоте посмотрел бы на нас с явным интересом. Оберон не мелочился, поэтому я чувствовала, как вместо слюнявчика у меня целая простыня, на которую капает соус.

— Я приказываю тебе открыть рот! – надменно произнес Оберон, глядя на меня так, словно я тут государственное преступление совершаю. Есть отказываюсь.

— Неправильно ты приказы отдаешь! Прикажи желудку и пищеварительному тракту приготовиться! И переваривать! – улыбнулась я, отворачиваясь от аппетитного кусочка. Под холодным взглядом его величества кусок уже должен был покрыться коркой льда.

— Жуй! – приказали мне, а я смотрела суровым хомяком прямо в ненавидящие меня глаза. – Следующая! Ешь, а не то казню! Давай! Не горячее! Я проверил! Я кому говорю!

С горем пополам в меня впихнули всю еду, которая могла во мне уместиться. Я дожевывала последний кусочек, а меня люто ненавидели.

— А теперь отдай приказ, чтобы на талии это все не отложилось, — вздохнула я, чувствуя непомерную усталость.

Глаза закрывались, а я лениво следила за тем, как слуги убирают все со стола. Меня подняли на руки и уложили в кровать, накрывая одеялом.

— А ты почему не ешь? – спросила я, глядя на него с подозрением.

— Я поел, — уклончиво произнес король фей.

— Когда? – пристала я, глядя ему в глаза и ерзая под одеялом. – Я не видела!

— Две тысячи лет назад, — нехотя отозвался о, задумчиво глядя туда, где среди цветов сверкали драгоценные камни.

— Тебе нравятся драгоценные камни? – поинтересовалась я, тут перехотев спать. Оберон лежал на кровати, а я почувствовала, как меня заботливо накрывают одеялом с головой. На его лице скользнула тень улыбки.

Я отвернулась, обиделась и почувствовала, как глаза слипаются. Проснулась я от того, что меня кто-то трогает мою грудь. Сквозь полудрему я вспоминала, что уснула не одна, поэтому у меня закрадывались коварные подозрения. Я чувствовала, как что-то скользит по телу, заставляя вздрогнуть… Мне казалось, что меня гладят, а я улыбаюсь сквозь сон, понимая, что вовсе не против такого развития событий. Почему-то мне грезилось, что сейчас услышу нежный шепот, а рука, которая прикасается к моим волосам, путаясь в них, прижмет меня к себе…

— Просыпайся! – пропищал голос на ухо. Я распахнула глаза, понимая, что герой сна спит, повернувшись ко мне спиной. Если кто-то мне начнет рассказывать, что Оберон не проиграл ни одного поединка, то я лишь улыбнусь, вспоминая битву за одеяло, которая закончилась его поражением и мерзлой капитуляцией.

У меня на груди была не рука, а рассерженная мышь. Я чувствовала, как они копошаться под одеялом, а одна из них даже в сердцах укусила меня. Мыши сидели возле подушек, глядя на меня с таким укором, словно я завела кошку.

— Вы что здесь делаете? – прошептала я, бросив взгляд на спящего Оберона.

— Мы тебя, значит, ждем, а ты с мужиками спишь! – гневно пропищала мышь мне на ухо, пока я пыталась вытряхнуть мышиную популяцию из-под одеяла. – Мало того, что пьешь, так еще и с мужиками спишь!

— А ну быстро успокоились! – прошипела, посматривая на спящего Оберона. Я видела спину в белоснежном камзоле, алые волосы, которые разметались по подушке и руку, которую гневно рассматривала мышь в юбке, ползая у него по подушке.

— Бросила нас, а мы тебя, между прочим, всегда спасали! – обиженно заметили мыши, пока я пыталась отогнать их, приподнимаясь и пытаясь объяснить мышам, что и так выделила им целую комнату, поэтому целую нервную систему они не получат!

«Ой, а у него что-то выпирает!», - послышался писклявый голосок, пока мыши ползали по Оберону. Я нервно сглотнула, пока мыши обсуждали, что там может выпирать. Писк: «Это локоть!» заставила меня выдохнуть.

— Слезайте с него! – сдавленно прошептала я, пытаясь согнать мышей, которые с явным интересом проверяли кто это. Теперь, кажется, я начинаю понимать, почему фея беспробудно пила!

Оберон во сне повернулся, ложась на спину, а мне удалось отловить трех мышей, которые побежали устанавливать личность. Больше всего меня пугала не мышь, которая поднимала его волосы, с видом эксперта, вглядываясь в спящие черты лица. И даже не та, которая обнажила заостренное к моему удивлению ухо, спрятавшееся среди пламенных волос. Меня даже не смущала мышиная семейка экспертов, которые подлезли под расстегнутый белоснежный камзол, бесцеремонно рассматривая драгоценные пуговицы. Меня очень смущала та хвостатая и любопытная скотинка, которая задумчиво сидела у него на штанах. «Иди туда! И сиди там, на шухере!» – скомандовали другие мыши. А я понимала, что послали ее вроде бы по адресу.

Внезапно мышь «на шухере» разобрал «почесун», поэтому сняв колпачок, закинув лапку за ухо, эта зараза начала интенсивно и с наслаждением чесаться, пока я мысленно уже придумывала имя будущей кошке.

Моя рука осторожно потянулась снять эту блохастую мышку с того самого «шухера». Я закусила губу от напряжения, боясь лишний раз вздохнуть. До мышки оставалось буквально пара сантиметров, как вдруг глаза Оберона открылись. Он смотрел на мою руку, которая зависла там, куда приличные девушки ее кладут исключительно после штампа в паспорте. Но ужас заключался в том, что мыши «на шухере» уже не было!

— Спи, давай! – рявкнула я, не найдя ничего лучше, чем строго посмотреть на короля фей. – Это мыши!

Что можно увидеть в глазах мужчины, проснувшегося от того, что кто-то очень кокетливый нежно пытается разбудить пусть не его всего, то хотя бы часть его?

— Какие мыши? – сонно спросил Оберон, пока я убирала руку, делая вид, что совершенно не при чем.

— Блохастые! – отозвалась я, не видя на горизонте не одной мыши. Ни на подушке, ни на одеяле, ни на волосах. Ни одной! Вот пушистые паразиты!

Вишневые глаза короля фей смотрели на меня так пристально, намекая, что если у меня еще и осталось, что терять из списка: девственность, совесть, жизнь, то сейчас самое время.

— Просто он чесался! – вспоминая колпачок на мыши и понимая, что все-таки это был мальчик, поясняла я, а мне категорически не верили.

Момент был неловким, но сдаваться и брать преступление на себя, я категорически не собиралась! Мало ли что еще на меня повесят до того, как повесить меня?

— Чесался, потому что его блохи заели! Маленький, блохастый, — терпеливо поясняла я, показывая пальцами предположительного преступника. – Сантиметров пять, не больше! Он где-то здесь! Просто сейчас он спрятался! А так я его видела! Точно видела! Он стоял! Просто его никто не любит…

Я уже запиналась, пытаясь донести основную мысль. Помните, если человек пытается донести до вас мысль, а вы его не слушаете, то есть вероятность, что он уронит вам ее на голову!

Меня взяли за подбородок, заглядывая в мои честные глаза.

— Маленькая обманщица, — улыбнулся Оберон, пока я сопела так, словно меня поймали с окровавленным топором над уползающей жертвой.

— Да не обманываю я! Это мыши! – возмутилась я, пытаясь отстраниться. Ничего, я еще несколько мышеловок куплю. Кот и так будет работать без выходных и проходных, поэтому быстро износится.

Через мгновенье я чувствовала себя тем самым полупридушенным котенком, который по наивности своей согласился спать с доброй и очень любвеобильной девочкой. Мое маленькое тельце было сжато в такой позе, что где-то на меня смотрели завистливо индийские йоги. Меня прижали к себе покрепче, а я чувствовала сбивчивое и горячее дыхание на своей щеке. Моя вторая щека была размазана по его груди, зато нога, так и не нашедшая своего пристанища торчала в воздухе, приподнимая одеяло.

— Мыши, говоришь, — прошептал зловещий голос, пока я честно пыталась уползти. Все приличные девушки боятся мышей! Я не боялась. А теперь начинаю бояться! Сволочи, хвостатые!

— Да! Это были мыши! – возмутилась я, но вместо возмущения получилось полупридушенное «бу-бу-бу». Об меня почесали нос. Если дело так пойдет и дальше, что у меня на груди будет висеть медаль «Ветеран обнимашек с Обероном», а я с трясущимися руками скрипучим голосом буду рассказывать всем, что страшно было только первый раз.

— Или одна маленькая мышка, — прошептали мне в волосы, расстегивая мое платье. – Которой не спится, поэтому она решила разбудить меня?

Я тихо поскуливала, намереваясь укусить его за палец. Максимальный счет этой игры мог быть «десять: двадцать девять», поскольку за все мое время жизни я «помудрела» только на один зуб.

Яростно сопротивляясь и пытаясь выбраться из обнимашек, я понимала, что силы неравные. Последний рывок, и я обессиленно лежала в железной хватке, тихо сопя и хныча. Сладкое чувство слабости подкралось в темноте, а я даже не сразу поняла, как тело цепенеет в ленивой и мучительно терпкой неге. Я смотрела на его бледное лицо, чувствуя, как в сладком мороке знакомые черты расплываются в океане рожденной моим сердцем нежности. Я смотрела на полуоткрытые губы, лениво любуясь красивыми очертаниями и каким-то волнительным предвкушением. Мои губы пересохли, а по телу пробежал терпкий озноб.

Я смотрела в вишневые глаза, которые смотрели на меня с такой непередаваемой жалостью, от которой болезненно сжалось сердце.

— Бедная моя, — услышала я шепот, а от прежней веселой возни осталось воспоминание. Его рука убрала волосы с моего лица. Я тяжело дышала, чувствуя, как он встает на колени, все еще держа меня в объятиях.

— Прости меня, — послышалось в тот момент, когда его прохладные губы прикоснулись к моим, словно вытягивая из меня жизнь. Упоительный поцелуй заставлял сердце колотиться так часто и так гулко, что я не слышала ничего, кроме его ударов. Яд проклятия отступал, а вместо него рождался сладкий восторг. Оберон прихватывал мои губы своими, сжимая меня все крепче и крепче. Он сам задыхался, а дрожащими руками уперлась ему в грудь. Длинные огненные волосы скользили по моим обнаженным плечам, а я чувствовала, как бессовестно дразню его. В этот момент меня обнимали так, что ребра начинали хрустеть.

— Я так не могу, — послышался шепот, а меня положили на кровать, прижимая к ней с такой силой, словно все его предыдущие девушки в этот момент начинали вырываться. Меня целовали, а я чувствовала, как слабость отступает, а яд его поцелуя разливается по венам, заставляя вздрагивать от каждого прикосновения.

Подо мной что-то шевелилось, пытаясь выбраться, но меня прижимали к кровати с такой силой и упоением, что пошевелиться не представлялось возможным. Я чувствовала, как по ноге пробежала мышь, еще одна. Из-под меня кого-то дружно вытягивали.

— Пусти, — взмолилась я, чувствуя, что еще немного и придется искать нарядную коробочку. – Погоди!

Но Оберон меня не слышал, с упоением покрывая поцелуями шею и сжимая меня в объятиях с такой силой, словно меня пытаются вырвать несколько очень голодных чудовищ.

Возня под моей попой прекратилась, а я попыталась привстать, чтобы освободить несчастного копошащегося узника, к которому жизнь повернулась попой. Через мгновенье я чуть не родила от боли, чувствуя, как меня с размаху укололи булавкой. Я дернулась, а из-под меня освободили нерасторопного узника.

— Ай!!!! Больно!!!! – заорала я, пытаясь понять, как эти бессовестные мыши додумались до булавки. У меня такое чувство, словно французскую булавку вогнали по самый шарик, чтобы уже наверняка.

Объятия резко разжались, а я потирала попу, тихо постанывая. Я села на кровати, выдыхая мысленные ругательства и честно обещая на подмогу потенциальному коту завести кошку.

— Где больно? Говори… Где я сделал больно? – послышался шепот, а ко мне прикасались, как к фарфоровой вазе. У меня по щекам текли слезы внезапной боли. Я пыталась потереть несчастную попу, проклиная тот день, когда впервые услышала веселую писклявую песенку про фею и зеленого змия.

— Все нормально, — процедила я, мысленно обещая оторвать мышам хвосты и превратить их в хомяков-джунгариков. А потом, будучи садистом в душе, раздать их первым встречным деткам.

— Нет. Не нормально, — произнес холодный голос, беря меня за подбородок. По щеке скатилась слеза, а я шмыгала носом. Я тут им значит покои выделила, пристроила так сказать… А они вот так?

Я молча постанывала, чувствуя, как меня бережно пытаются обнять, но мне было как-то не до этого.

— Где больно? – слышала я голос, а меня поцеловали в запястье, пока я составляла расписание дежурства кошек и планировала схему расстановки мышеловок. – Где я сделал больно?

— Это мыши, — отозвалась я, честно обещая переловить их всех и выселить.

— Снова мыши? – произнес Оберон, скидывая покрывало на пол. Следом за покрывалом полетели подушки. Ни одной мыши обнаружено не было. – Ты боишься сказать мне о том, что я сделал тебе больно? Говори, не бойся…

— Нет, — отрицательно покачала головой я. Мои пальцы нащупали булавку, спрятавшуюся на мягкой перине. – Это были маленькие, пушистые, сволочные мыши! Вот! Булавка!

Оберон смотрел на булавку таким взглядом, что я бы не хотела быть на ее месте.

— Охрана! – заорал Оберон, а дверь тут же открылась. – Быстро сюда! Кто перестилал кровать?

— Я говорю, что это были мыши! Обычные мыши! Только говорящие! – спорила я, а меня сгружали охране. Разобранная постель украшала королевские покои, пока на крик слетались феи-служанки.

— Проводите в ее покои, — произнес Оберон, а я увидела, как заклинание, связывающее нас, рассыпалось маленькими сверкающими звездочками, которые погасли, не долетев до пола.

Меня отвели в комнату, пока я прижимала к груди спадающее платье.

— Как вы могли! – возмутилась я, видя, что в комнате снова чисто и красиво. Модная линия одежды была развешала по вешалочкам, а осколки и прочие результаты неудачных заклинаний, включая, дыру в стене, были убраны и заделаны.

— Как ты могла! – запищали мыши, вылезая из своих укрытий. – Ты чуть не задавила нашего собрата!

— А нечего лезть в чужую личную жизнь! Не удивительно, что предыдущая фея спилась! Это все из-за вас! – я ткнула пальцем в стадо набежавших мышей. Мне кажется, или их стало больше.

— Если ты не помнишь, крестная фея, то пить ты начала после того, как Оберон обязал тебя поставлять ему крестниц! – пропищала мышь в юбке.

Мыши вытащили ворох писем и вручили их мне. Большинство их них начинались словами «Дорогая крестная!». Я схватила первое попавшееся письмо: «Я так рада, что ты устроила мою жизнь! Я не устаю благодарить тебя за него! Он такой заботливый, такой красивый, такой замечательный! Если бы ты знала, как я люблю Альбераунта, ты бы порадовалась за меня! Он осыпает меня золотом и бриллиантами, у меня столько роскошных нарядов, что любая принцесса умерла бы от зависти! И стоит попросить о чем-либо, он тут же подарит… Ты бы видела, какой браслет он подарил мне! Я безмерно, безгранично счастлива!».

безмерно, безгранично счастлива!».

Я жадно пробегала глазами каждую строчку, а потом нервно отложила письмо, беря следующее. Мои руки почему-то дрожали, когда разворачивали еще одно письмо, которое начиналось словами: «Прости, что долго не писала, моя дорогая крестная… Просто приболела… Странная слабость по всему телу не позволяет встать с постели. Это письмо я диктую служанке. Но я не хочу, чтобы ты беспокоилась за меня. Альбераунт не отходит от моей постели, а я говорю ему, что скоро поправлюсь! Твоя Малиора». Я нервно сглотнула, доставая еще одно письмо. Руки действительно дрожали, пока я читала письмо некой Амелии. «Альбераунт – просто мечта, и счастье мое безгранично! Я благодарна тебе, моя крестная. Я ведь даже не помышляла, сидя в нищите на чердаке, что однажды и мне улыбнется такая удача! В последнее время я чувствую себя какой-то слабой, но обещаю, что скоро выздоровею и буду писать тебе почаще!».

Малиора, Амелия, Лионелла, Камилла, Мадлен, Амандина, — я сбилась со счету, разбирая одинаковые письма. Какие-то были парные, какие-то нет. Все они в один голос твердили, что лучшего мужчины на свете не нет.

— Думаем, что это освежит твою память! – пропищали мыши, прячась и обижаясь. – Больше мы тебе ничего не скажем!

— Оберон! – заорала я, сгребая в охапку письма и прижимая их к груди. Решительным шагом, потирая укушенное мышиной совестью полупопие, сикось-накось зашнуровав корсет, я выдвигалась в сторону его покоев. Теперь понятно, почему фея – крестная пила беспробудно. Она тут гарем кому-то собирала! Ну ничего!

Я шла по коридору, сжимая сотню писем, словно знамя. Значит, я тут почти влюбилась, а у него гарем? И сейчас, надо думать, где-то сидит целая сотня наложниц, проклиная меня на все лады! Ревнивый гарем требует своего падишаха, но он уделяет все внимание моей скромной персоне!

За роскошной дверью слышалось: «Я еще раз спрашиваю, откуда взялась иголка! Здесь все должно было быть безопасно! Я предупредил вас! Никаких острых углов! Ничего! Укрепите стекла заклинаниями! И эту комнату, и ее комнату! Она проклята невезением, а я не хочу, чтобы у нее было «бо! ». Я распахнула дверь, понимая, что сейчас «бо!», будет у кого-то другого.

— Где они? – решительно спросила я, размахивая грудой писем. – Малиора, Амелия, Лионелла, Камилла и все остальные! Так, гаремовладелец, признавайся!

Слуги застыли на месте, глядя на меня во все глаза. Оберон повернул голову в мою сторону, а я мысленно прикидывала, как зовут служанок. Иголка ревности колола мое сердце так, что каждая мысль о гареме сопровождалась мучительной болью.

— Ну, показывай свой гарем! – усмехнулась я, шурша письмами и глядя ему прямо в глаза. – Где он?

— Не скажу, — глухо произнес Оберон, внимательно глядя на меня. – Тебе незачем это знать!

— То есть, — я прищурилась на него, понимая, что у такого мужчины как он, пахнет не просто гаремом, а гаремищем! – Он все-таки есть! Понятно.

— Да, он есть, — процедил Оберон сквозь зубы, а молодая феечка, шарившая руками по полу, удивленно посмотрела на него. – Гарем существует!

— Тогда я не вижу смысла оставаться здесь! – обиделась я, мучимая порывами необъяснимой ревности. – Проклятье, я как-нибудь сниму сама! Поверь, в мире людей найдется маг, который его снимет!

Я развернулась и направилась в свою комнату, громко хлопнув дверью. «Ваше Величество! Зачем вы сказали ей про гарем?», - пропищал голосок служанки. «Молчи!», - рявкнул Оберон.

Гарем у него, значит. Понятно! Я влетела в свою комнату, а стоило мне обернуться, как вдруг дверь закрылась. Я попыталась ее открыть, но тщетно! Простите, сейчас характер достану из ящика «Не показывать мужчинам!», отряхну с него пыль и буду думать, как поступить.

Я попыталась открыть окно, но оно было наглухо закрыто. Стул в моих руках не смог заменить отмычку, просто отскочив от стекла, которое пошло рябью.

— Ай! – потерла я ушибленную стулом ногу, гневно осматриваясь по сторонам в поисках чего-то покрепче. Пока что из «покрепче» были только слова.

— Мышки, — ласково позвала я домашних нелюбимцев, которые вдруг резко стали любимцами. – Вылезайте! Откройте мне дверь!

В комнате было тихо. От мышиного топота не осталось и следа. Перевернутая подушка, сдвинутый матрас, обшаренные плинтуса так и не пролили свет на таинственное исчезновение грызунов моей нервной системы.

Осмотревшись по сторонам, глубоко вздохнув, я достала волшебную палочку.

— Не скучай. У тебя есть твой гарем! – усмехнулась моя ущемленная женская гордость. А ведь я почти согласилась стать его женой! Он действительно начинал сильно нравится. Но сейчас главное выбраться отсюда, найти мага, а благодаря письмам у меня появилась возможность!

Я вспомнила, как перенеслась к крестнице в первый раз. Почему бы не попробовать провернуть это второй раз! Для начала пробуем найти гарем!

— Перенеси меня к ней! – потребовала я, прикасаясь палочкой к письму, но ничего не произошло. – Ладно, Амелия, свободна. Кто у нас следующий! Лионелла!

Стопка писем уменьшалась, но решимость оставалась. Я откладывала письмо за письмом, чувствуя, что все это бесполезно. Может, из магического мира так перенестись невозможно? Странно, но на всех письмах чернила подплыли, словно они попали под дождь, а на некоторых были отчетливо видны отпечатки кружки. Моя рука потянулась за следующим письмом, как вдруг почувствовала, что к нему прилипла какая-то бумажка. Я отлепила ее, видя скачущие буквы.

«Дорогая крестная фея! Помоги мне, спаси меня! Это чудовище, принц, приковывает меня цепями. Мне едва удалось отправить эту записку…» — прочитала я, чувствуя, как женская солидарность собирает в кучку весь нецензурный феерический запас, от которого бабочки дохнут и цветочки вянут.

Я смотрела на клочок бумаги, чувствуя, что чернила расплываются под пальцами. Значит, письмо относительно свежее.

— Перенеси меня к ней! – приказала я, прикасаясь кончиком волшебной палочки к листочку. Через мгновенье мои крылья подняли меня в воздух. Меня болтало под потолком, я цеплялась за цветочную люстру, письма разлетелись по комнате, а платье зацепилось за кровать. Крылья за спиной взмахнули, а меня дернуло так, что едва не впечатало в стену.

— Тьма тянется к тьме, слово к слову, заклинание к заклинанию, а бабочки к огню, — шептала тьма, растекаясь по углам, а я не могла понять, что на меня нашло. – Старое заклинание еще работает… Он думает, что защитил тебя от меня, но он не защитил тебя от самой себя…

Я видела, как письма, разбросанные по полу, дымятся тьмой, словно с них испаряются невидимые черные чернила, а крылья панически бросают меня из стороны в сторону.

— Когда-то я точно так же обманул ее, теперь обманываю тебя, моя бабочка, — прошептала тьма. – Вы с ней так похожи… Она тоже под действием заклинания поверила в то, что я ей внушил…

— Открой дверь! – послышался страшный голос, заставивший сердце вздрогнуть. Пелена спала с глаз. – Быстро открой дверь!

Дверь вылетела из петель от одного удара, пролетев через всю комнату, а на пороге стоял Оберон.

— А, это ты, — усмехнулась тьма тихим голосом. – Значит, разгадал, да? Тогда ты тоже разгадал, но не сразу… Что я не делал тогда, она все равно любила тебя… Попрощайся с ней, Оберон… Она – твоя жизнь…

Оберон бросился ко мне, пытаясь схватить, но я растворялась. Моя призрачная рука прошла сквозь его руку. Последнее, что я слышала, хриплый смех тьмы и треск заклинания. «Письма были заколдованными!», - прошептала тьма, а я чувствовала, как чуть не выронила волшебную палочку.