Глава 13. Теория маскировки

В перерыве между стрижками клиентов я по обыкновению сидела за столом и лузгала свежеворованные Бариханом семечки со скептицизмом наблюдая над попытками обучения Марты танцевальному искусству. Надо сказать, что домовой был тем ещё танцором, но по сравнению с дочкой кузнеца… Я им демонстрировала технику вольта[1] и неоднократно, на седьмой раз Барихан запомнил, но Марта по-прежнему сбивалась. Ещё и разница в росте сказывалась, а надевать туфли на каблуке, суседко категорически отказался.

— Нет! — встала я со стула и направилась к несуразной паре. — Сначала делаем пять шагов направо, потом – пять шагов налево. Все умеют до пять считать? Это столько же сколько пальцев на одной руке, кто не умеет – загибайте. И, Марта, ведёт партнёр, не ты.

— Танцы-оборванцы! Домовые не любить танцуська! Домовые не делать танцуська! Не наш это дело, нос заруби! — выпучил на меня глаза Барихан, отстраняясь от Марты.

— Как тут танцам-то научишься с эдаким-то чучелом! Легче с веником танцевать, чем с этим двуногим бараном! — взорвалась Марта.

— Кого пигалиц-приживала баран звать?! — побагровел домовой.

— Тебя, лохматая башка, крысожуй, пучок шерсти в папахе! — горячилась дочка кузнеца.

— Молчать! — взвизгнула я. — Ни слова больше, сейчас вам успокаивающего зелья дам.

Потянулась за настойкой из мелиссы и обнаружила, что осталось на пару глотков. Да на них так никакого зелья успокаивающего не напасёшься.

— Держи – протянула я Марте, выбрав наиболее агрессивного из них.

Деваха залпом опорожнила бутылёк и кинула его себе под ноги. А суседко ожидающе уставился на меня своими глазёнками. Пучеглазик.

— Закончилось, — пожала я плечами, —придётся за мелиссой сходить, не то не ровен час как поколотим друг друга.

Барихан прищурился, сжал губы, подошёл к столу, схватил семечки и стал демонстративно лузгать их, раскидывая шкурки по всему полу. Обиделся, что остатки зелья отдала Марте. До встречи с этими двумя я считала себя импульсивной и несдержанной, а вот теперь, похоже, именно я тут самая адекватная. Взглянула на себя в зеркало и поморщилась, заботы самым гадостным образом отразились на моём вешнем облике. Волосы, конечно можно уложить, но чище они от того не станут. А вот воды-то едва хватит на одну помывку головы.

— Марта, вон у двери коромысло, принеси-ка два ведёрка водицы из колодца, — махнула я рукой в направлении инвентаря.

Деваха воззрилась на меня непонимающим взглядом.

— Ты ж фея! Вели вёдрам самим воду нанести.

Я поджала губы и закатив глаза пояснила:

— А потом вздёрнут нас на первом суку. Ты Марта, гляди, никому про магию мою не болтай.

— Так чего ж мне болтать покуда ты мне обещанного не дала? Принца моего.

Хм, я глубоко задумалась. Покуда…

— А потом сдашь? Ну как принца получишь? — прищурилась я на подопечную.

Марта вскинула на меня большие ясные очи.

— Так зачем сдавать? Авось ещё для чего сгодишься.

Не сказать что этот ответ меня удовлетворил, но что шёл он от чистого сердца, в том не сомневалась.

— Ну так, давай, чего стоишь столбом, ноги в руки и за водицей.

Я сидела на стуле стригольника, погрузившись в довольно-таки приятные ощущения от стекающей по шее тёплой воды. Мыла голову я сама себе, за неимением помощника. Барихан, конечно, воротил нос от «этой мокрой вакханалии» и прятался за печкой. А Марту я бы попросить не рискнула.

— Вот ведь как бывает, — сказала я вслух, больше для себя, потому что без шумной надоедливой подопечной тишина в доме начинала давить на уши.

Домовой, видимо, решил, что это начало диалога, и высунул из-за печи нос в папахе.

— Чего бывает, сестра? Опять дровосек напутал?

— Нет, сейчас не про него. Слушай, раз тебе делать нечего.

— Делать нечего? — возмутился домовой. — А семки щёлкать? А запас мухомор сушить же? А про веник новый думу думать? Дело всегда иметься у хороший домовой! Удалец, есть же.

— Так вот, жила-была на отшибе одна девушка, — начала я, игнорируя его ворчание и ополаскивая травяным отваром волосы. — Не фея, нет. А самая что ни на есть обычная смертная. Но внешность у неё была… ну, скажем так, выше её социального статуса. Красивая. Слишком даже.

— Красивый – это мы любить! — тут же заявил Барихан. — Красивый девушка –значит, замуж взять, в дом привести, печь топить, детей рожать… Мама мой – отец помогать, ухаживать.

— А если слишком красива для своей деревни, то её не за хорошего парня из соседней избы отдадут, а за местного упыря, от которого все за версту шарахаются. За такого, чей взгляд насквозь пропитан жадностью и злобой. Увидел он её и сказал родителям: «Ваша дочь нужна мне. Отдавайте».

Я смыла травяной настой и принялась вытирать волосы старым, но чистым полотенцем.

— Родители, понятное дело, струсили. Отказать – себе дороже. Согласились, но время выпросили. А девица, когда срок подошёл, не стала ждать у моря погоды. Собрала свои нехитрые пожитки – да и след простыл. Бежала, не разбирая дороги, пока ноги несли.

— Удалец девка! — одобрительно хмыкнул Барихан. — Барихан таких уважать. Не стала ждать, пока её в клетку запрут.

— Добежала она до какой-то деревушки, — продолжила я, расчёсывая мокрые пряди. — Умаялась, голодная, испуганная. Видит у колодца старушка тряпьё полощет. Добрая такая, приветливая. Пожалела беглянку, накормила, напоила. И всё бы ничего… Могла бы девица попроситься в помощницы, затеряться среди людей. Но нет.

Я положила расчёску и обернулась к домовому.

— Она эту старушку… того… устранила. Незаметно. А потом сняла с неё кожу.

Барихан перестал жевать семечку. Его глаза округлились.

—Зачем кожа, сестра? На барабан что ли?

— Нет. На маскировку. Надела её, как платье. И пошла назад, к тому упырю. А он смотрит на эту сморщенную оболочку и свою невесту не узнаёт. Думает, старуха какая-то. Так она у него и осталась жить. Говорят, под этой личиной ещё парочку неугодных потом отправила к праотцам. Тихая такая, безобидная старушонка. Никто и не догадывался.

В избе повисла тягучая пауза. Барихан молча перебрал несколько чёток, висевших у него на поясе.

— Жестокая баба, не удалец – наконец изрёк он. — Но… умный. Не каждый додуматься до такое. Барихан, может, и сам бы не додуматься.

— Вот именно, — я подошла к зеркалу и чарами принялась укладывать волосы. — Не сказать, что она была злой от природы, но жестокость всегда жила в её сердце. И вот. А красота её оказалась тем самым проклятием, что чуть не приковало её к… не к тому человеку. Она посчитала свою жизнь более ценной, чем жизнь незнакомой женщины и вот, сменила кожу.

— Менять кожу – это боль, — философски заметил домовой. — Барихану свой, родной, больше нравится. В ней и дыры удобнее. И не жмёт нигде.

Домовой тяжело вздохнул, поправил папаху. Рефлекс, после встречи с дровосеком.

— Сестра, я тебе вот что скажу. Ты не обижаться, ты слушать. Человеки готовы на многое, лишь бы поменять свой шкура. Один – на другой. Другой – на время. Все хотят бежать. А домовой – нет. Мы за свой стена держаться. За свой пыль, за свой скрип половиц. Это надёжнее, сестра.

— Надёжнее, — согласилась я, глядя на дверь.

— Сестра, — Барихан бесшумно подкрался к окну и отодвинул занавеску на полпальца. — К наша приближаться человек в чёрное. Очень чёрное. И лицо яки только проглотить уксус с гвозди.

Моё сердце ёкнуло и упало куда-то в сапоги. Я бросила взгляд на полку со склянками, на котёл, в котором ещё пузырился остаток зелья для веселья. Спрятать всё было уже невозможно.

Дверь открылась без стука. В проёме, заслонив собой дневной свет, стоял он. Высокий, сухопарый, в чёрном, как смоль, одеянии, стянутом у горла простым кожаным шнуром. Лицо аскетичное, с впалыми щеками и тонкими, поджатыми губами. Глаза, маленькие и пронзительные, как буравчики, медленным, осуждающим взглядом обвели комнату, задержавшись на котле, на полках с травами, на моих, ещё влажных, но уже подозрительно уложенных заклинанием локонах.

— Мир вашему дому, — произнёс он, и его голос, низкий и безжизненный, прозвучал как заунывных звук металлического колокола.

— И вашему приходу, — автоматически ответила я, заставляя себя улыбнуться. — Чем могу служить, падре?

Он сделал шаг вперёд. Его взгляд упал на Барихана, который замер у печки, стараясь слиться с древесной фактурой стены.

— Нечисть прижилась под кровом, — констатировал он без тени удивления. — Имя моё – падре Теобальд. Я служу в храме Святого Аркадия здесь, в Темнограде. И до меня дошли тревожные слухи.

Он подошёл к столу и провёл пальцем по его поверхности, будто проверяя на пыль. Палец остался чистым – метла мела исправно.

— Слухи, барышня Стригол, о том, что в этом доме творятся дела, противные естеству и закону нашего государства. Дела, пахнущие серой и… мухоморами.

— О, падре, какие ужасы! — всплеснула я руками, изображая наивное недоумение. — Я простая тригольница! Стригу, брею, укладываю волосы. А мухоморы… это для красок! Народные рецепты, знаете ли. Для получения рыжего оттенка. К тому же они цезарские, полезные.

Падре Теобальд медленно повернул ко мне своё бледное лицо.

— Не притворяйся глупее, чем ты есть, дитя. Я видел, как отсель выходили женщины. Их причёски… слишком совершенны. Слишком безупречны для рук смертной. А запах, что витает в воздухе… это не просто запах трав. Пахнет колдовством.

Он подошёл так близко, что я почуяла запах старого пергамента и ладана, смешанный с чем-то кислым.

— Магия, дитя моё, запрещена в нашем королевстве. Строжайше. Указом его величества. Тех, кто преступает этот закон, ждёт не покаяние, а костёр. Или верёвка. Я пришёл с предупреждением. Первым и последним.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Этот человек не шутил. В его глазах горел холодный, фанатичный огонь.

— Падре, уверяю вас…

— Молчи! — его тихий голос прозвучал, как удар хлыста. — Я не требую признаний. Я лишь доношу до тебя букву закона. С сегодняшнего дня эта… парикмахерская будет под моим наблюдением. Хочу что б ты знала, дитя. Отныне я стану следить за каждым твоим шагом. За каждым посетителем. И если обнаружатся доказательства… если я увижу хоть намёк на нечестивое ремесло…

Падре не договорил, но его смысл был ясен как день. Он снова обвёл взглядом избу, и его взгляд задержался на трещине в полу, откуда накануне вылезли мыши.

— Прибежище нечисти и, возможно, ведьмы, — прошептал он, больше для себя. Затем резко развернулся и направился к выходу. На пороге обернулся.

— Помни, барышня, закон суров. И он неумолим. Следуй ему и тогда все будет хорошо. А пока...

Дверь закрылась за его спиной с тихим, но зловещим щелчком. В избе воцарилась гнетущая тишина. Даже Барихан не издал ни звука. Потом я услышала, как он тихо сполз по стене и сел на пол.

— Сестра, — его голос дрожал. — Паршиво это. Очень-очень паршиво. Инквизитор. Они чуять магия, как я чуять пережаренный семки. Он не успокоится.

— Тяжело воду таскать! — возвестила о своём приходе Марта. — Я слышала, что у магичек вода сама по себе в дом течёт.

Вот ведь пронырливая какая и осведомлённая. Да течёт, но сейчас у нам забота посерьёзнее.

— Инквизитор нам приходил, обещал следить неустанно и в случае чего вздёрнуть, ну или на костре сжечь, это уж как получится, — сухо доложила я.

— А зачем впустили? — пожала плечами удивительная девушка.

— Ан и правда, сестра, пускать чего было? — вылез из-под печки домовой.

То ли издевается, то ли правда болван.

— Таких как он не пускают, они сами приходят супротив воли хозяев, супротив воли хозяев следят за ними, супротив воли хозяев приводят их на виселицу.

Я подошла к окну и осторожно выглянула в щель между занавесками. Падре Теобальд не ушёл. Он стоял по ту сторону улицы, прислонившись к стене соседнего дома. Его чёрная фигура сливалась с тенью, но белое, аскетичное лицо было обращено прямо к моей двери. Он не скрывался. Он демонстративно наблюдал. Инквизитор. Он будет следить за нами, за моей работой. А после бала с воцарением Виктора он и подобные ему получат карт-бланш. Нужно быть хитрее и умнее.

И тут моя мозговитая подопечная решила тоже взглянуть на гостя, что появился в её отсутствие. Церемонится она не стала. Резким движением отдёрнула шторы, продемонстрировав не только себя, но и меня внимательно уставившуюся на падре. Инквизитор поднял вверх правую руку, обтянутую чёрной кожаной перчаткой и слегка пошевелил пальцами. Марта с готовностью помахала ему в ответ. Я задёрнула шторы и бросила на подопечную суровый взгляд. Та вроде бы поняла и полезла на печку. Обучаема, как я и решила раннее. Это хорошо, всё бы вроде бы хорошо, кабы не человек в чёрном.

Я медленно отступила от окна, сердце бешено колотилось в груди. Всё, чего я добилась – парикмахерская, первые клиенты, шаткое, но благополучие – всё это теперь висело на волоске.

— Барихан, — сказала я тихо, глядя на свой набор расчёсок и склянки с зельями. — Похоже, нам придётся… сменить не только кожу, но и тактику.

И в этот момент в дымоходе что-то громко шлёпнулось, и оттуда посыпалась сажа. Мы с домовым вздрогнули, как на грех. Я подняла глаза и увидела, как из темноты печи на меня смотрят семь пар горящих, полных ненависти глаз. Эльфы. Они выбрали самый худший из всех возможных моментов.

[1] Парный бальный танец