Глава 14. О девушке с голосом русалки

Я думала будет какая-то пакость от гномов, но нет. Они также быстро исчезли, как и появились. Ещё одни следопыты. Эхх, конкуренция - будь она неладна...

Дождь к вечеру шёл ленивый, устало капал - нехотя. Как по волшебству - будто и не было его вовсе. Капли стекали по стеклу, словно кто-то писал сверху вниз одно и то же слово – «море».

Я сидела за столом, слушала, как под полом ворчит Барихан. Он не любил дождь: от сырости у него пушился хвост, и даже чай для клиентов он ставил с видом великомученика. Марта ушла навестить отца, за одно я поручила ей притащить побольше нужных для парикмахерской и в быту инструментов. Наверняка у кузнеца найдётся много чего полезного.

Барихан тем временем полоскал в ведре с отваром свои портки. Я это одобрила, хоть травами будет пахнуть, а не тем, чем обычно. Управлялся домовой бойко, видать стирка у него не первая, похвально.

— Опять небеса подтекать, сестра – буркнул он снизу. — И кто, скажи по-братски, придумать город, где каждый день как вторник?

— Тише ты, — сказала я. — Сейчас зайдёт кто-то. Дождь никогда не льёт просто так.

И в тот же миг колокольчик над дверью дрогнул. Есть клиент! Вошла девушка в длинном сером пальто. Вода стекала с её волос, но странно: не вниз, а как-то внутрь, будто волосы впитывали дождь.

— Добрый вечер, — сказала я.

— Он редко бывает добрым, — ответила она мягко. — Но я всё равно надеюсь.

Голос её был чуть глуховат, как будто прошёл через толщу воды. И я сразу поняла: это не обычная клиентка. В Темнограде таких зовут «забытыми». Она сняла плащ, под которым я заметила тонкий шрам на горле, серебристый, будто нить, натянутая луной.

— Садитесь, — сказала я, кивая на кресло. — Что будем делать?

— Отрезать, — ответила она. — Всё. До плеч. Понимаете, я... — она замялась, глядя в зеркало, — ...уже не слышу их.

— Кого?

— Голосов моря.

Барихан высунулся из-под стойки, почесал пузо и шепнул:

— Море, говорить? А моя думать, то твой волосы шептать. Они, шевелиться – ай яй магия запрещено.

Я взглянула и действительно. Волосы её были цвета тёмной меди, и под светом лампы казались живыми: то будто вспыхнут изнутри зелёным, то дрогнут, как водоросли в течении.

— Не пугайтесь, — сказала она спокойно. — Они давно так. С тех пор как я... выбралась на сушу.

— Русалка, — прошептал Барихан. — Невод бы на тебя. Такой баский.

— Не говори так, — осадила я его. — Здесь никто никого не ловит.

Она улыбнулась, но как-то устало.

— Нет, пусть говорит. В его словах есть правда. Меня ловили всегда. Пока я пела – ловили взглядом. Потом руками. А теперь ловят молчанием.

Я достала полотенце, мягко промокнула её волосы. Пальцы были холодные, как будто касались не кожи, а льда.

— Работаете где-нибудь? — спросила я, чтобы отвлечь её.

— В архиве Министерства. Перевожу старые документы. Люди приносят письма, дневники, протоколы. Я умею слышать то, чего в них нет. — Она улыбнулась. — Может, остатки дара.

Барихан поднялся на стойку, взял ножницы и уставился на неё внимательно.

— А что стало с голосом, если не секрет? Почему такой тихо стал, сестра?

Она прикрыла глаза.

— Отдала.

— За что?

— За любовь, — тихо ответила. — Глупо, да?

Мы с Бариханом переглянулись, но молчали.

— А любовь вернулась? — спросила я.

— Нет, — ответила. — Она утонула.

Молчание вновь легло между нами, как пенка на кофе. Лишь дождь за окном продолжал стучать, упрямо и равномерно.

— Иногда, — сказала она вдруг, — мне кажется, что море меня зовёт. Не словами, звуком. Знаете, как бывает, когда чайник закипает и внутри поднимается гул? Вот так и оно. Зовет. Но я не могу ответить. Шрам болит. Да и не тянет. Все же.

Я провела рукой по её волосам. Они чуть дрожали.

— Волосы у вас живые, — сказала я. — Они помнят.

— А вы можете сделать, чтобы забыли?

— Не думаю, — ответила я. — Но могу научить их слушать иначе.

Домовой хмыкнул.

— Она не первая, кто просит забвения. Тут уже и ведьмы, и люди стриглись - никому не помогло.

Русалочка взглянула на него серьёзно. Улыбнулась едва-едва, и в зеркале мелькнула вспышка - будто солнце отразилось от волны. Я взяла ножницы.

— Готовы?

— Да, — сказала она. — Если волосы начнут плакать, пожалуйста, не удивляйтесь.

И я начала стричь. Сама, без чар. Пряди падали на пол – тяжёлые, влажные, пахнущие морем. Где-то под ножницами тихо шепталось: «вернись».

Но я делала вид, что не слышу. Когда последняя прядь легла к ногам, в зеркале вдруг помутнело – не от пара, а будто между нами и отражением прошла волна. По телу пробежала дрожь и я почувствовала холод.

— Видите? — прошептала она. — Оно зовёт. Даже через зеркало.

Барихан тихо зашипел, полез под стойку, будто спрятаться от запаха соли.

— Сестра, закрой штора, — прошептал он. — Море глядит в дом.

Я не послушала его. Пусть глядит. Ведь когда мы покидаем море, всегда есть те, кто смотрит на нас из глубины, надеясь, что мы не обернёмся.

Когда я закончила стричь, русалка долго молчала, глядя в зеркало. В отражении волосы были короткие, тёмные, но в них всё ещё плескался отблеск волн. Иногда он застывал, как свет маяка, а потом медленно угасал.

— Странно, — сказала она. — Чем меньше волос, тем сильнее шум.

— Волосы – не источник, — ответила я. — Они лишь антенны. Слушают то, что мы боимся сказать вслух.

Барихан подал ей чашку горячего чая.

— Пей. От соли пересыхает сердце.

Она взяла чашку, но не пила. Долго смотрела, как пар поднимается – струйками, как дым из воды.

— Когда я была там, внизу, — сказала она наконец, — я думала, что всё понимаю. Море – живое, оно любит нас, своих детей. А потом встретила его.

— Суженного? — спросила я.

Она кивнула.

— Он был таким ярким, что даже вода в море померкла. Сменила цвет. Словно солнце вдруг решило стать человеком. Я ведь тогда не знала, что люди не умеют светить долго. Они греют мгновение, а потом оставляют ожоги. Такая жизнь у них.

Она говорила спокойно, без слёз. Голос её стал чуть суше, как будто с каждой фразой испарялась вода.

— Я отдала голос, чтобы быть рядом с ним. Хотела, чтобы он понял – молчание тоже песня. Но люди не слушают. Они слышат только себя.

— И что стало с ним? — тихо спросил Барихан.

— Он забыл, — сказала она просто. — Женился на другой. На девушке, которая спасла его от бури. А я… я стояла на берегу и смотрела, как они отплывают.

— И не бросилась в воду? — удивился Барихан.

— Нет. Море звало. Но я впервые поняла, что пение – не зов, а клетка. Я больше не хотела быть голосом для чужих.

Я опустила ножницы, прислушиваясь к её словам. В них была та редкая тишина, что приходит после великой боли – не пустота, а покой. То самое вдохновение, чтобы творить. Для себя…

— Теперь я перевожу письма, — продолжала она. — Люди приносят слова, и я слышу в них тишину. У каждого письма есть паузы, дыхание, которое не записано. Иногда кажется, что я всё ещё пою, только без звука.

Барихан потянулся, зевнул.

— И чего ж твоя сюда понадобиться, певица?

— Хотела проверить, осталась ли я. — Она посмотрела в зеркало. — Или только отголосок.

Мы молчали, опять. За окном дождь усилился. На стекле возникли тонкие полосы, как следы слёз.

— Знаете, — сказала она, — иногда мне снится, что я снова в воде. Но там нет песка, нет солнца. Только голоса. Все поют мой старый напев, и я пытаюсь вспомнить слова, но не могу. Тогда я понимаю: забвение - это милость Господня.

Она встала. Я заметила, что следы её босых ног на полу оставляют тонкую влагу – будто не совсем суша отпустила её.

— Куда теперь? — спросила я.

— Не знаю, — сказала она. — Может, к реке. Может, в архив – там тепло. А может, просто пойду слушать дождь. Он хоть не требует слов.

Она накинула пальто, повернулась к зеркалу. Оттуда на нас глядела та же девушка – только в глазах теперь плескался покой, а не тоска.

— Кальвария, — сказала она, — спасибо, что не закрываете дверь во время дождя.

— Если закрыть, то Темноград захлебнётся, — ответила я.

Она улыбнулась, положила на стол три медяка и пошла к выходу. Колокольчик звякнул – тихо, почти жалобно. Запах соли остался висеть в воздухе, смешавшись с ароматом трав. Барихан вздохнул.

— Жалко сестра ее. Несчастный она. Уйть, не простившись по-человечески.

— Она и не человек, — сказала я. — Но и не море. Что-то между.

Мы ещё долго молчали. Зеркало постепенно темнело, как поверхность глубины. Я подошла ближе – и на миг показалось, что там, под мутной гладью, проплывает силуэт. Русалочка, но с короткими волосами. Улыбается, не говоря ни слова.

И когда отражение окончательно исчезло, в парикмахерской остался только лёгкий запах соли и тихое шуршание Барихана под полом.

— Кальвария, — пробормотал он, засыпая, — может, и мы когда-то были сказкой?

— Может, — ответила я. — Только кто теперь это вспомнит.

Тишина, оставшаяся после русалки, была особой породы - густой, солёной, звенящей отсутствием песни. Мы с Бариханом молча прибрали состриженные пряди, которые всё ещё пахли глубинным холодом и тоской.

— Сестра, — нарушил молчание домовой, сгребая волосы в угол, — от волос Русалка даже мышь мокрые становятся. Смотри-ка.

Я взглянула и вправду, пара мышей, пробегавших по полу, оставляла за собой влажные следы.

— Ничего, высохнут, — отмахнулась я, но на душе было неспокойно. Эта тихая печаль, которую принесла русалка, была похожа на предгрозовое затишье.

Дождь за окном стих, и город будто выдохнул. Будто и не было дождя вовсе. Парикмахерская снова заснула - до следующего клиента, а точнее до Марты.

Подопечная вломилась-таки в избу с кряхтением, таща за собой два здоровенных тюка.

— Это всё инструменты кузнечные? — обрадовалась я.

— Мои пожитки, — мотнула головой Марта. — Я теперича тут навсегда, то есть пока во дворец к принцу не перееду.