Глава 20. Во имя любви

Зелье для веселья и любовные зелья были готовы и ждали тех, кому они предназначены. Когда я варила любовное зелье сперва собиралась использовать сугубо собственный локон, но хорошенько поразмыслив пришла к следующим умозаключениям:

1) неясно чем кончится любовная привязка громилы дровосека ко мне – нежной и прекрасной;

2) волосы Барихана явно результативнее;

3) действие зелье с волосами Барихана показало отличную продуктивность.

Найти куда Барихан кидает свою шёрстку не составило особого труда. Под печкой их оказалось предостаточно. И вот, всё готово.

Звук колокольчика возвестил о прибытии посетителя. Дровосек прибыл с первыми лучами солнца, ах не терпелось ему разобраться с природой своих чувств. Я проводила его к накрытому столу, за которым сидели Марта и Барихан. Последний сразу как-то поёжился и поправил папаху.

— Извольте, чайку испить, милейший, — улыбнулась я, наполняя его чашку особенным чаем.

Дровосек покосился на проломленные доски лестницы, перевёл взгляд на Марту, потом на домового – поморщился. Ага, значит не питает любовной тоски. Пока не питает. Мы все отпили по глоточку. Помолчали с минуту, а потом дровосек заговорил.

— Не уразумею не как, что на меня тогда нашло, что меня тянуло поправлять одёжу вот этому усатому… — Вторуша оборвал себя на половине предложения, обошёл вокруг стола, чтобы приблизится к Барихану, глаза которого сделались с блюдца и потянулся к его папахе. — Дозволь шапчонку поправить, пучеглазик.

Суседко выскочил из-за стола и воззрился на меня возмутительно-вопросительно. Я глазами указала на пролом на лестнице.

Домовой покачал головой, состроил мне злобно-недовольную гримасу, но всё же изрёк:

— Лестницу отремонтируй. Доска прогнить.

— А-а, лестницу, — Вторуша растеряно взглянул на пролом. — Иду дрова колоть и за смолой. Я мигом!

— Дурной фей, — огрызнулся на меня домовой.

— Пучеглазик, — продемонстрировала извинительную улыбку.

Через пару часов вся лестница в избе была отремонтирована наилучшим образом. Вот что значит мастерица зельеварения! Знаю-таки своё дело! Ушёл дровосек в таком же недоумении в котором пришёл, вопросов у него после нашего чаепития не убавилось, а, напротив, прирослось. Не успела я выпроводить плоховыпроваживаемого Вторушу как на пороге возникла

Сияна. Но не та, что обычно – любопытная и полная сплетен. Её лицо было бледным, глаза бегали. Ах, видать ответный удар сработал!

— Кальвария, — прошептала она, влетая внутрь и захлопывая дверь, как будто за ней гналась погоня. — Ты должна быть предельно осторожна, дорогая!

— Что случилось? — я отложила расчёску. — Опять Гордана кого-то за рога поймала?

— Хуже! — Сияна схватила меня за руку, её пальцы были ледяными. — Падре Теобальд... он не просто следит. Он ходит по домам! Расспрашивает о тебе! О твоих «особых методах». Он был у меня вчера вечером. Ты что, применяешь магию? Мне можно всецело довериться, дорогая, ничего и никому не скажу!

Меня будто холодной водой окатило. Спокойствие, навеянное зельем из мелиссы, испарилось в один миг.

— Конечно нет! И что ты ему сказала? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Что ты чудесная мастерица! Что все женщины в городе тебе благодарны! — всплеснула она руками. — Но он смотрел на меня такими глазами... Такими пустыми и колючими. Сказал: «Слишком чудесна для простой парикмахерши. Слишком безупречны результаты». Он спрашивал, не замечала ли я чего... необычного. Запахов, звуков, свечения...

После ухода Сияны в парикмахерской снова воцарилась тишина, но теперь она была совсем иной – напряжённой, гнетущей. И только равномерный храп Марты на печке успокаивал.

Из угла донеслось тревожное ворчание Барихана. Он выполз из-под печи, его усы нервно подрагивали.

— Падре этот, он шакал есть голодная, — прохрипел он. — Учуять мясо баран. Теперь не отстать, покуда косточка не обглодать. Из нас сюрпа[1] не сделать.

— Но причин –то нет! Доказательств не имеет-то, — попыталась я успокоить домового, но даже в своих ушах это прозвучало слабо.

— Ты дышишь, как фея, сестра, — мрачно констатировал Барихан. — Для такая, как он, этого довольно.

— Сестра, — Барихан подполз ко мне и уселся на табуретку. — Надобно думу думать. Не то инквизитора прийти с городская стража.

— А что мы можем сделать? — с горькой усмешкой спросила я. — Бежать? Куда? Призвать мышей, чтобы его загрызли? Он только этого и ждёт – явного доказательства.

— Может, твоя министра Дурман?

Мысли путались. Да, Арман д’Орвель был влиятельной фигурой. Но будет ли он защищать подозреваемую в колдовстве, рискуя своей репутацией? Или его интерес ко мне был частью какой-то его собственной, непонятной мне игры? Тем более магия под запретом. Да и нужны ему эти проблемы?

Целый день я чувствовала себя как на иголках. Каждый звук за дверью заставлял вздрагивать. Каждый прохожий, замедливший шаг у моего дома, казался шпионом падре Теобальда. К вечеру, когда я уже собиралась закрываться, дверь снова открылась. Я обернулась, ожидая увидеть очередную взволнованную клиентку или, того хуже, чёрную мантию его рясы.

Но на пороге стоял Лесник Неждан. Он выглядел ещё более растерянным и взъерошенным, чем обычно.

— Барышня Кальвария, — прошептал он, озираясь. — Слух по городу ползёт... нехороший. Про священника этого. Вы уж там... будьте осторожней. — Он потупился. — Гордана, она, конечно, грозная, но она хоть своя. А эти... в чёрном... они чужие.

Его простая, искренняя тревога тронула меня больше, чем все панические предупреждения Сияны.

— Спасибо, Неждан, — сказала я мягко. — Я буду.

— А как насчёт уговора вечернего?

Ах, мухоморово зелье. Я принесла ему шесть бутылей.

— Возьму с тебя по два медяка за место трёх за бутыль в благодарность за помощь и расположение доброе.

Он кивнул, отсчитал двенадцать медяков, забрал бутыли и, бросив последний беспокойный взгляд, скрылся в сгущающихся сумерках.

Я заперла дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как отчаянно стучит сердце. Вокруг была тишина, но теперь она была полна угрозы. Где-то там, в темноте, за мной следили. И ждали всего одного неверного шага. Может ну его, бросить все и вернуться к родителям? Авось поймут-простят?

— Барихан, — тихо сказала я в пустоту зала. — Похоже, русалка была не единственной, кого что-то преследует.

Из-под печки донёсся его голос, непривычно серьёзный:

— Она море оставить, сестра. А нам отступать некуда. Дом – наша крепость. Будь сильный, глупый фей, стоять до конец.

— Или наша ловушка, — прошептала я в ответ.

До конец? До чей конец? И только храп Марты меня успокаивал.

И в этот самый момент, словно в подтверждение моих самых страшных предчувствий, снаружи, прямо у самой двери, раздался чей-то тяжёлый, уверенный шаг. Не суетливый, как у клиентов, и не крадущийся, как у шпиона. А твёрдый, мерный, неумолимый. И затем три громких, отчеканенных удара в дверь, от которых содрогнулось всё здание.

— Эй! — донеслось с печки.

Успокаивающий меня храп Марты оборвался.

Мы с Бариханом замерли, глядя на дверную ручку, которая медленно, со скрипом, начала поворачиваться.

Три громких удара в дверь повисли в воздухе, а ручка продолжила свой медленный, зловещий поворот. Сердце упало куда-то в сапоги, а пальцы инстинктивно сжали пару магических ножниц. Барихан издал шипящий звук и растворился в тени за печкой, оставив в воздухе лишь лёгкий запах палёной шерсти.

Но дверь открылась не для инквизитора. В проёме, заливаемый потоками внезапно хлынувшего дождя, стояло Оно.

Высокое, больше двух метров, с плечами, которые с трудом помещались в дверном проёме. Его фигура была смутно человеческой, но облик – нет. Шерсть, когда-то, должно быть, густая и благородная, теперь висела клочьями, свалянная, местами прореженная до серой кожи. Рога, один из которых был обломан, торчали под нелепым углом. Но самое пугающее были не рога и не клыки, а глаза. Глубоко посаженные, они не горели звериным огнём, не светились магией. Они были абсолютно пусты. Как два высохших колодца.

Он не рычал. Он просто стоял, и с его намокшей шкуры на пол стекали мутные капли. В одной из его лап – если это можно было назвать лапой – он сжимал голую, мёртвую ветку. Ни листа, ни намёка на почку. Просто палка.

— Можно? — его голос был низким, хриплым, но тихим. В нём не было ни угрозы, ни просьбы. Просто констатация.

Я молча отступила, пропуская его внутрь. Он вошёл, и его тяжёлая поступь заставила задрожать половицы. Он остановился посреди комнаты, оставляя на чистом полу лужицы и комки грязи.

Марта же проявила небывалую прыть, соскочила с печи, ухватила рогач и направила на чудовище. Молодец деваха, дозорный прям. но в этот раз не было необходимости тыкать кого-то ухватом.

— Марта, это посетитель, — примиряюще заметила я. — Ступай-ка наверх, примерь мои платья.

Деваха с минуту сомневалась, но желание сделать то, что она так долго порывалась пересилило. Она поднялась наверх, а я повернулась к странному посетителю.

— Я... — он запнулся, провожая взглядом Марту, будто подбирая слова, давно вышедшие из употребления. — Мне нужно подстричь шерсть. Она цепляется за ночь. Мешает.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Это было не Чудовище из сказки, что рычало и требовало любви. Это была тень от того Чудовища. Его оболочка.

Он медленно подошёл к парикмахерскому креслу, которое скрипнуло под его весом тревожно, и опустился в него. Он поставил свою голую ветку на подлокотник, как кто—то ставит драгоценный трофей.

— Приступайте, — сказал он, уставившись пустым взглядом в стену перед собой.

Я взяла самые большие ножницы и расчёску. Стричь придётся снова самой, без чар, чтобы магия феи сработает по-другому. Подойдя ближе, я почувствовала запах – не звериный, не агрессивный. Запах пыли, старой шерсти и чего-то кислого, как увядшие цветы.

— Вы... давно в таком состоянии? — осторожно спросила я, начиная расчёсывать свалявшийся ком на его плече.

— Состоянии? — он будто задумался. — Я не в состоянии. Я... в отсутствии. Её нет. И заклятье кончилось. Но обратного пути нет. Оно требовало любви. Любви нет. Оно ушло. А я... остался.

Его слова, казалось, давались ему с трудом. Словно на душе скопился «осадок, даже сгусток» той прожитой боли.

— Роза засохла давно, — продолжил он, глядя на свою ветку. — Последний лепесток осыпался. А я... я не смог осыпаться вместе с ним. Я не Чудовище. Я даже не Принц. Я – ничто. Просто форма, которая забыла, как ей быть.

Я работала молча, срезая клочья грязной шерсти. Под ней открывалась серая, нездоровая кожа. Ни силы, ни мощи. Только дряблость и пустота.

— Она ушла, — прошептал он, и в его голосе впервые прорвалось что-то живое — бездонная, всепоглощающая тоска. — Она сказала, что любит. И ушла. Не потому, что заклятье её. Она просто... перестала. А заклятье требовало вечности. Оно не рассчитало, что вечность может закончиться.

Барихан, не выдержав, высунул нос из-за печки.

—Так и есть, брат, — пробормотал он. — Любовь – она как домовой. Если не кормить, не ухаживать – уходит. И остаётся только скрип половиц да пыль.

Чудовище – нет, бывшее чудовище, медленно повернуло к нему голову.

— А что остаётся, когда уходит заклятье?

— Пустота, — честно ответил Барихан. — И шерсть, которая цепляется за темнота. Мы, домовой, это знаем. Мы – душа места. А если место разрушают, мы просто... медленно исчезаем.

Я продолжала стричь. С каждым срезанным клочком он не становился ни красивее, ни уродливее. Он просто... медленно уменьшался, обнажая ту пустоту, что была внутри. Работа была несложной, но на удивление утомительной. Казалось, я состригаю не шерсть, а тяжёлую, намокшую печаль.

— Зачем вы пришли именно ко мне? — спросила я наконец.

— Слышал, — он бросил взгляд на пол, усыпанный его же шерстью. — Что вы стригли того самого Волка. Что вы умеете стричь не только волосы. Но и память. И боль.

— Я не могу стереть боль, — тихо сказала я. — Я могу лишь немного... подравнять её. Чтобы не рваные края были.

Он кивнул, и в его пустых глазах мелькнуло что-то вроде понимания.

— Этого... достаточно.

Когда я закончила, он уже не был тем громадным монстром, что вошёл в дверь. Он был просто большим, уставшим существом с короткой, неровно подстриженной шерстью. Он встал, потянулся, и его кости хрустнули с тихим, жалобным звуком.

Он взял свою голую ветку с подлокотника, посмотрел на неё.

—Спасибо, — сказал он. — Теперь... теперь ночь будет цепляться меньше.

Он повернулся и направился к выходу. Он шёл не как монстр, а как очень старый, очень уставший человек. На пороге он остановился.

— Она была счастлива, — сказал он, не оборачиваясь. — С другим. В другом замке. Иногда... иногда я думаю, что заклятье было не на мне. А на ней. Чтобы она могла полюбить чудовище. А когда она перестала его любить... оно просто перестало существовать. А я... я так и не понял, кто я без него.

Он вышел в дождь. Дверь закрылась. В парикмахерской остался запах мокрой шерсти, пыли и горькой пустоты.

Барихан выполз и сел на пол посреди клочьев.

—Вот как бывает, сестра, — прошептал он. — Одни приходят, чтобы забыть море. Другой человек – чтобы забыть, что они больше не звери. А что забыть мы хотим?

Я не успела ответить. Снаружи, сквозь шум дождя, донёсся новый звук. Не тяжёлые шаги, а чёткие, мерные, твёрдые. И голос, холодный и безжалостный, как лезвие гильотины.

— Открывайте! Во имя королевства!

Я побелела как полотно. Это был падре Теобальд. И он был не один. С ним кто-то был. И они стучали не в дверь, а в ставни, и звук был таким, будто они готовы выломать их.

Барихан метнулся к окну, взглянул в щель и отпрянул, его лицо вытянулось от ужаса.

— Сестра!.. — его голос сорвался на визг. — Он не один! С ним городская стража! И они... они везут с собой железную клетку!

[1] Наваристый суп