Глава 24. Худшие опасения сбываются

Почувствовала, как в зобу спёрло дыхание, а пол начал уходить из-под ног. Шибеница. Ни дать-ни взять, шибеница. Министр почувствовал моё предобморочное состояние и поспешил предотвратить вероятность потери сознания.

— Не опасайтесь, милейшая барышня Стригол, я на вашей стороне, — проворковал Арман д’Орвель и привстав со стула, приобнял меня за плечи. — Я же говорил, что не все при дворе разделяют позицию принца. Есть и думающие вменяемые люди. Такие как мы с вами.

Я ахнула и попятилась назад, а д’Орвель ухватил меня за руки, не больно, но цепко и продолжил доверительным полушёпотом:

— Я с вами, барышня, я за магию. Самодуры не могут лишить мир того, что делает его светлее, что даёт помощь страждущим в нужную минуту, только потому, что сами лишены дара.

Я нервно сглотнула, не решаясь ни подтвердить, ни опровергнуть догадки министра относительно своей персоны. А если это ловушка? Если он просто пытается вывести меня на откровение? Нет, я не поддамся. Взяла в руки ножницы, но только собралась подравнять волосы у виска, как министр снова ухватил меня за руку.

— ОПОС-ЛЕЖ-ОПОС, так ведь, милейшая? — произнёс он и ножницы поддавшись чарам, воспарили в воздухе и принялись подравнивать отросшие кончики его волос.

Я обомлела. Но как такое возможно?! Как может человек, не владеющий магией… Или?

— Вы? — пролепетала я.

Д’Орвель повернул ко мне голову, а ножницы продолжали парить и состригать у него прядь за прядью.

— Я тоже – фея, — прошептал он и косо улыбнулся.

— Говорить министра – фей? — второй час недоумевал Барихан.

— Да, — в сотый раз подтвердила я.

— Не может бывать, — в сотый раз усомнился домовой.

Благо Марта была занята делом, примеряя бальное платье и туфельки и не донимала меня одним и тем же вопросом.

— Ладно, пойду раздобуду веер, — вздохнула я.

— Снова невидимый голышом шляться?

— Нет, насобираю гусиных перьев, — мотнула я головой.

Только вышла во двор, как моё внимание привлёк розыскной лист, приколоченный к доске объявлений недалеко от колодца. Я прямо кожей почуяла, что это про мою душеньку. Подошла поближе, прочла.

ВНИМАНИЕ РОЗЫСК! ПАРЯЩЕЕ НАД ЗЕМЛЁЙ ПУЗО ДОСАЖДАЕТ ДОБРЫМ ЖИТЕЛЯМ ТЕМНОГРАДА И ПРОМЫШЛЯЕТ КРАЖАМИ. ЖИВЁТ В ЛЕСУ. ТОМУ, КТО ИЗЛОВИТ СИЁ ПУЗО НАГРАДА 20 МЕДЯКОВ ИЗ КОРОЛЕВСКОЙ КАЗНЫ !

И на картинке изображен вовсе не мой животик, а именно пузо, какое бывает у завсегдатаев трактиров. Раздутое, большое, лохматое причём. В общем совсем не моё, кто рисовал эти листовки с себя небось, паразит, срисовывал.

Сорвала обидный листочек, скомкала и бросила себе под ноги. Да ещё 20 медяков награда! Всего лишь. Поганки с полянки, какое бесстыжество!

— Дорогая! — подплыли ко мне Сияна и Чаяна.

Подружились опять кумушки. Вместе сплетни собирать ладнее, это верно.

— Ты слышала новость о летающим пузе? — выпучила глаза Сияна.

— Оно живёт в лесу, но промышляет в городе, нужно запирать ставни, особенно по ночам, чтобы не влезло, — добавила Чаяна.

— Да, летающее пузо, это страшно, — буркнула я, продолжая собирать перья.

— Не то слово, дорогая, — закивала Сияна, — и это ладно ещё пузо парит, страшно предположить, если бы парило кое-что другое.

— И залетало бы это кое-что другое по ночам в окна к одиноким порядочным женщинам, — подхватила Чаяна и закрыла себе рот рукой, воображая, как такое неприличие может произойти с ней.

— Вряд ли бы такое к вам залетело, — процедила я.

— Ох, дорогая, да из лесу чего только не вылетит, — с жаром заверила Сияна. — Лучше запирай окна и двери!

Я заверила, что непременно так поступлю, когда уходила от них с добычей в виде гусиных перьев.

Время бытовой магии, чтобы сформировать гардероб Марты для бала. Вначале приготовила нити, чтобы зачарованной иглой сшить веер, но потом передумала и взяла волосы русалочки. Да, веер, который шепчет морским прибоем – то что нужно, во всяком случае обыденностью тут пахнуть не будет.

— УГУС-ЗЭН-УГУС, — произнесла я, поднесла руку над иглой и волосами русалочки.

Они тут же пришли в движение и принялись бойко сшивать гусиные перья. Вскоре у меня на столе лежал прекрасный веер, ничуть не уступающий в изяществе любому другому вееру высокопоставленной особы. Подопечная должна оценить мои старания и во время сегодняшнего обучения танцам прикладывать больше усердия, чем обыкновенно. Но день пошёл не по плану.

Если бы мне сказали, что самый страшный бой произойдет нигде не будь, а за чайным столом в моей же парикмахерской, я бы, наверное, расхохоталась. Нет, я бы точно расхохоталась. А зря.

Они вошли без стука, я даже не ожидала их здесь увидеть. Словно два высокопочтенных вельможи в этом храме бедности.

— Доченька, здравствуй, — голос матери прозвучал, как скрип несмазанной дверцы. — Мы в городе проездом. У отца дела в Магистрате. Решили навестить тебя.

Отец молча подал мне руку для поцелуя. Я поднесла к его холодным, пахнущим перстнем и дорогой кожей пальцам свои, пропахшие зельями и свободой. Ритуал был соблюден. Незримая война объявлена.

Они уселись на чахлый диванчик, заняв его целиком, не оставив места ни для воздуха, ни для иных мнений. Моя скромная парикмахерская вдруг съежилась, стала конурой. Барихан, почуяв ледяную бурю, с позором ретировался под печку, симулируя острую необходимость перебрать банки с пиявками.

— Мы слышали, что ты бросила учебу — начала мать, окидывая взглядом мои полки с травами, словно это были улики, — и что ты всё ещё… занимаешься этим. Ещё и без толку. Позоришь наше имя!

«Это» висело в воздухе, густое и презрительное. «Это» означало – стригу, варю зелья, дышу. Живу. И даром.

— Парикмахерским ремеслом? — уточнила я с сладкой ядовитостью. — Да, матушка. Оно, в отличие от рентов с фамильных земель, не кончается.

Отец изрёк первое предложение за вечер:

—Ремесло. Ремесло – для ремесленников. Ты не из бедных, Кальвария, а из знатного из рода. Твоё место в свете, а не в… в этой лавке.

Он произнёс «лавка» так, будто это было нечто среднее между прокажённой и общественным сортиром.

— В свете, где обсуждают последний фасон кринолина и злословят о ближнем? — я налила чай в три чашки. Ритуал. Всегда ритуал. — Благодарю, покорно отказываюсь. Мне здесь хорошо. Пахнет жизнью, а не нафталином.

— Ты нарочно выбираешь самые вульгарные слова! — всплеснула руками мать. — Мы дали тебе всё! Блестящее образование, магию крови, положение…

— Вы дали мне клетку, — перебила я, и тишина после этих слов стала гулкой, как перед грозой. — Позолоченную, с гербом на дверце, но клетку. Вы хотели, чтобы я пела ваши песни и щёлкала вашим золотым замком. А я… сломала прутья и улетела. От вашего гнета – я наконец то свободна!

— И что же твоя свобода? — в голосе отца прозвучала холодная сталь. — Пахнущий псиной подмастерье, горшок с вонючими травами да вечная борьба за медяки? Это твой идеал?

Я посмотрела на него — этого почти вельможу с лицом, высеченным из льда, человека, чья магия ограничивалась умением подписывать бумаги и поддерживать фамильную ауру неизменности.

— Мой идеал, батюшка, — сказала я тихо, — в том, чтобы мои руки пахли не перчатками, а делом. Чтобы моя магия лечила головную боль трактирщицы, а не поддерживала завитки на фамильном гербе. Вы называете это вульгарным? Я называю это честным.

— Честность! — фыркнула мать. — Модное словечко для тех, у кого нет ни рода, ни племени.

Тут вошла Марта. Специально. Я знала по её лицу – она подслушивала у двери и, не выдержав, решила вступить в бой. На её голове красовалась заколка в виде летучей мыши сомнительной породы, работа её же рук.

— А я вот считаю, — возвестила она, с порода вставая в позу, — что Кальвария хоть и не очень умная, да и собой не очень, да и работать не приучена…

— Заткнуться бы тебе Марта, — прошипела я.

А подопечная продолжила и весьма меня удивила:

— Но она справляется со своим ремеслом. Она может из бороды гнома локоны единорога сотворить! А вы… вы просто пни лесные, поросшие мхом, две гнилые коряги, скрипучие…

— Замолчи! — не выдержала я.

Воздух в комнате застыл, словно превратился в стекло. Лицо матери побелело, как мел. Отец медленно поднялся.

— Вот оно, твоё новое общество, — произнёс он, и каждый звук был отточен, как клинок. — Безродная выскочка с дурными манерами. Позор. Она хоть в курсе что в Королевстве магия запрещена? Не ровен час и бросят в темницу.

Я встала между ними. Между своим прошлым и своим настоящим. Между долгом, который я ненавидела, и свободой, которую они презирали.

— Марта — моя ученица, — сказала я, и мой голос впервые за вечер не дрогнул. — И моя подопечная. Она имеет право говорить в этом доме то, что думает. В отличие от многих, её слова идут от сердца, а не из учебника светских приличий.

— Ученица, — с нескрываемым отвращением повторила мать. — Обучаться парикмахерскому искусству. Вишнёвые пироги вислоухой троллихи, до чего же ты пала!

— Нет, — возразила я. — Я поднялась. Я не пала. Вы меряете высоту падением с вашего заржавелого пьедестала. А я измеряю её тем, сколько людей уходят от меня с улыбкой и лёгким сердцем. Ваша магия – это сохранение. Моя – это изменение. И в этом пропасть между нами.

Отец посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах не было гнева. Было нечто худшее — разочарование. Окончательное и бесповоротное.

— Мы ждали от тебя большего, Кальвария.

— А я от вас – понимания, — ответила я. — Видимо, мы оба в проигрыше.

Они ушли так же, как и пришли — без стука, оставив за собой звонкую тишину и запах дорогих духов, который теперь казался мне запахом смерти. Марта посмотрела на меня исподлобья.

— Ты хотела сама на них накричать? Отец всё время на меня кричит, но я не спускаю. И тебе не стоило.

— Ты права, Марта, Я затеяла всё это, — я обвела рукой пространство вокруг себя, — чтобы избежать вот этого разговора. Готова была ютиться в старой избе, только бы не видеть этих удручённых разочарованных взглядов отца и матери. А теперь… теперь, боюсь, мне нет дороги назад.

Я подошла к окну. Их карета, чёрная и лакированная, напомнившая мне свежее испражнение ежа, скрылась за поворотом. На душе было горько и пусто. И в то же время — странно светло. Словно я только что выиграла долгую и изматывающую битву. Или проиграла её. С кем-то ещё не до конца понятно. Барихан высунул голову из подсобки.

—Ушли?..

— Ушли.

— И… всё? — спросил он, и в его глазах читался немой вопрос: «А не отравились ли они твоим чаем?».

— Всё, — подтвердила я. — Расставлены все точки над И. Расставлены, надо сказать, с присущим нашему роду изяществом и тактом. Я теперь действительно свободна от родителей.

Он вздохнул с облегчением.

— Сестра, а они… они вернутся?

Я посмотрела на дверь, которую они за собой закрыли. Не физическую — ту, что была между нами всегда, но теперь её существование было признано официально.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Не вернутся. Некоторые двери, Барихан, закрываются навсегда. И это… это даже к лучшему.

И, произнося эти слова, я поняла, что впервые за долгие годы дышу полной грудью, без оглядки на фамильные призраки. Пусть их мир останется за той дверью. А мой — здесь, с моими зельями, моей неуёмной ученицей и моей свободой, пропахшей псиной и травами. Я закрыла один из своих страхов, пожалуй, свой главный страх.