Глава 12

– Прямо сейчас мне нужна восторженная характеристика с места работы для выезда за границу. На медицинский конгресс в Вену.

Лебензон с Кавериным обалдело переглянулись.

– Ты едешь на конгресс? – Николай Михайлович закурил. Я его поразглядывал. Выглядел он после недолгой отсидки неважно – помятый какой-то, осунувшийся. Взгляд не потухший, но сильно грустный. – В качестве кого?

– Содокладчик по теме ассоциированной с язвенной болезнью бактерии.

– Я вам, Николай Михайлович, рассказывал, – вмешался в разговор Лебензон. – Вроде бы наметился у Морозова новый поворот в лечении язвенной болезни.

– Кстати, Лев Аронович, – я повернулся к заведующему, – в ЦКБ набирают группу для клинических испытаний. Не хотите, так сказать, лично двинуть советскую медицину?

– В качестве больного?

– Да, нам будет полезен взгляд с противоположной стороны. Пока все выглядит так, что на разных этапах язвы придется применять разное лечение.

– Я подумаю… – Лебензон замялся, посмотрел на Каверина. Тот пожал плечами – явно не был против. – Характеристику мы тебе дадим. Если хочешь, я и в институт позвоню. Пересекались с твоим деканом как-то.

– Хочу, – покивал я. Поддержка подстанции не будет лишней.

Но больше я ничего не просил. Мне важнее, чтобы за Лебензоном и Кавериным продолжал висеть должок – мало ли как жизнь повернется, на скорой никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. История с ботулизмом была тому примером.

Вернувшись домой, я решил проверить межгород на новом номере и заказал звонок в Орел. Поговорил с матерью, узнал последние новости. Они не радовали. В стране нарастали проблемы с продуктами, в городе начались перебои с мясом, маслом. За ними выстраивались длинные очереди, которые часто заканчивались тем, что дефицита на всех не хватало. В районе прошло несколько военных похорон афганцев, причем погибшие прибыли на Родину в запаянных гробах. Ходили слухи, что местные партизаны расстреляли из засады конвой, ребята просто сгорели заживо в бензовозах.

– Мой дурак ругается на призывников, – вздохнула мама в трубке. – Дескать, в их годы такого не было, воевали как надо. А как надо-то? Сколько положили в прошлую войну? Миллионы погибли. И что? Сейчас также давай? И зачем нам этот Афганистан?

Риторические вопросы, на которые нет ответа.

– А потом что? Ребятки приедут из этого Афганистана злые, обученные убивать. Что они тут устроят? – продолжала причитать мама.

– Ничего не устроят. Фронтовики же после войны Сталина не скинули.

– Так без него же победы бы не было!

Вступать в опасные дискуссии по телефону я посчитал излишним: а ну как новый номер мои любимые опера из гаража поставили на прослушку? Быстро свернул разговор. Даже не сказал, что собираюсь в Вену. Недельное отсутствие никто и не заметит.

* * *

Про выездную комиссию для поездки за пределы нашей родины я не знал почти ничего. То, что было в фильмах и книгах, могло не соответствовать действительности вообще. Кто знает об этом лучше всех? Конечно же, тот, кто проходил это сам. Морозов толком ничего не сообщил. Поездки по странам народной демократии, всяким Болгариям с Польшами – не в счет. Это соцстраны. Да и не особо там зверствовали, так, задали пару вопросов про первого секретаря компартии, и все. Переносить опыт на капстраны автоматически не стоит – это Игорь Александрович сказал. Но у меня есть хороший знакомый – Николай Евгеньевич Шишкин, который по этим самым заграницам ездит в разы чаще, чем простой слесарь с завода «Серп и молот» – на рыбалку.

Позвонил Шишкину на работу. Без успеха. Вечером домой – Анна Игнатьевна сухо ответила: «Еще не приехал». На следующий день выловил только. Тему беседы обозначать не стал, напросился на визит. Благое дело, пропуск у меня есть, выданный еще в начале эксперимента с самозаражением, а коль скоро мероприятие не кончилось, так и отбирать его пока не стали. Зашел в кулинарию, купил пирожных к чаю. Даже если чаепития не удостоюсь, так все равно не с пустыми руками пришел.

– Выездная комиссия у вас будет в Институте питания, – просвещал меня Шишкин.

Он сидел за столом в своем кабинете, на столе горкой лежали истории. Проверять, наверное, принесли. В одной руке профессор держал кружку с чаем, а второй он воспроизводил дирижерские жесты, держа вместо палочки то самое пирожное. К месту вкусняшки пришлись.

– А спрашивать что будут? К чему готовиться? – поинтересовался я.

– А кто его знает, – дипломатично ответил Николай Евгеньевич. – По идее, особо зверствовать не должны. Вы же не туристами едете, а в командировку. Стандартные вопросы про компартию, газету. Инструктаж потом будет – да, утомительный. В первый раз все-таки в капстрану едете. Ну и на месте присматривать за вами плотно будут. За тобой – особенно. У тебя семьи нет, престижной работы – тоже. Вдруг поддашься на провокации и махнешь через ограждение. В любом случае не вздумай там какой-нибудь журнальчик эмигрантский с собой притащить, «Грани» или «Посев» какой-нибудь. Да и вообще первую поездку потерпеть лучше, без выкрутасов. А то потом и в Болгарию не выпустят, хоть ты что придумай.

Короче, единственное, что я вынес из этой беседы – захотят, так выпустят, а нет, то ты можешь рассказывать биографию товарища Франца Мури во всех подробностях и потрясать собранием сочинений Эльфриды Елинек или подшивкой «Фольксштимме», толку никакого не будет. А советы насчет эмигрантской прессы мне и давать не надо. Что там хорошего печатали до крушения Союза, я и так давно прочитал. Да и сознание, что в этом их НТС больше половины во время войны немцам сапоги лизали, вызывает чувство брезгливости, не более. Опять же, голимая пропаганда. Было бы из-за чего биографию себе портить.

* * *

Перед комиссией я чин по чину сходил в деканат, предупредил о грядущем отсутствии по уважительной причине. Случившийся на месте декан даже пожелал всего хорошего. Вот ведь жопа: видные ученые дрожат от осознания, что какая-то вошь из партийных органов может им жизнь попортить и не пустить за границу отстаивать интересы своей страны. Что с того, если там кто-то выпьет лишку или книжку не ту купит? Советская власть рухнет в одночасье?

Оделся я скромно, во все отечественное. Приехал загодя, зашел к Афине Степановне, поболтали немного. За время нашего общения та почти чопорная дама, которую я увидел в нашу первую встречу, куда-то пропала. Вместо нее теперь в моей жизни присутствовала острая на язык прагматичная женщина, которая даже какое-то подобие симпатии ко мне испытывала.

Вроде никакого страха предстоящее мероприятие не вызывало. Не то моя самоуверенность сыграла роль, не то предостережения Шишкина, которые намекали, что вопрос практически решенный и пора уже думать, на что потратить скудные суточные и какие консервы с гречкой лучше брать с собой.

Морозов отстрелялся первым, причем довольно быстро. Минут пять – и он вышел спокойный и уверенный в результате. То же самое случилось и с остальными членами делегации. Как под копирку: вызвали, зашел, несколько минут – вышел.

Я оказался последним. Крайним, если говорить на сленге суеверных летунов и альпинистов. Зашел. В комнате находилась куча народу – пятеро разновозрастных мужчин и четыре, соответственно, дамы. Женщины вызывали подозрение, что клонирование человека – дело давно освоенное и поставленное на поток. Все они были одного возраста, все с прическами типа «прощай молодость» и даже одинаковыми размерами одежды – пятьдесят восьмой, не меньше. Отличались они только цветом платьев фасончика «навстречу решениям ХХ съезда партии».

Среди мужиков выделялись двое представителей племени «я Ильича живым видел» – в заношенных однобортных пиджаках со скудными орденскими планками и юбилейными медалями «100 лет со дня рождения Ленина». Сидящая чуть поодаль от основной группы дама, наверное, секретарь (ей еще предстояло нарастить размера четыре до стандарта), зачитала короткое резюме – кто, что. Грамоты от Моссовета и МГК были упомянуты, и как раз после этого я почему-то подумал, что моя идеологическая подкованность и преданность делу известно чего доказана и вопросов быть не должно. Отнюдь. Я рассказал этим достойным людям краткую историю Коммунистической партии Австрии, без запинки сообщил имя товарища Мури и даже добавил от себя о таком замечательном члене партии, как товарищ Елинек, которая своими книгами всячески гнобит проклятый капитализм. Был даже готов поведать высокому собранию о судьбе борца с кайзеровщиной товарища Моцарта, замученного наймитами капитала, но это не понадобилось.

– В чью голову вообще пришла мысль отправлять на столь ответственное мероприятие студента? – бесстрастно спросил сидевший на правом фланге свидетель Ильича с высокохудожественным зачесом, начинающимся у самого уха. Увидев его, я почему-то подумал, что к такой голове можно приложить сканер штрихкодов из супермаркета, чтобы считать из чередования разных по толщине прядей информацию о товаре и цену. – За государственные деньги кто-то пытается своего протеже протолкнуть? Не вижу смысла в посылке товарища Панова за рубеж.

Ну чмо полуграмотное! Кто же тебя за язык твой сраный тянул? За державу переживает он, козел! И ведь остальные сидят китайскими болванчиками, молчат. Он что, родственник нашей псевдопереводчицы? Или просто говнюк?

– Вообще-то я являюсь одним из…

– Вас никто не спрашивает, кем вы там являетесь, – припечатал гад. – Можете быть свободны. – И победоносно осмотрел коллег. Ни одна зараза, в том числе и хлопчик из органов, самый молодой в компании, на мою защиту не встала.

* * *

– Я умираю!

Женщина театрально заломила руки, потом показала на грудь, шею. Я осмотрел соответствующие места. Послушал фонендоскопом сердцебиение, дыхание. Никаких шумов. Нацепил электроды ЭКГ. Глянул ленту. Тоже все в норме. Зубцы – какие положено, ничего криминального.

Посмотрел на Цинева, пожал плечами. Генерал страдальчески закатил глаза, повздыхал. И вот хрен ли он потащил меня на дачу к своей супруге – шестидесятилетней Зое Федоровне. Дескать, помог мне – помоги и ей. Меня даже особо никто не спрашивал. После моего звонка по выданному в прошлый визит номеру телефона помощник Цинева заехал на 1905-го года и повез не на Лубянку, а… да, в ту самую Пехорку, с которой началась история ждановского трупа. Именно там была дача генерала.

– Ну что там, доктор? – Зоя Федоровна заглянула в ленту, ничего там не поняла и страдальчески искривила губы.

– Я не доктор, фельдшер.

– Ну какая мне разница! Вы спасли Георгия Карповича, я вам целиком доверяю!

– Как, кстати, прошла операция? – Я повернулся к сидящему рядом в кресле генералу.

– Камень достали быстро, полчаса все заняло. В ЦКБ потом удивлялись моему везению – день-два, и желчный пузырь мог лопнуть. Спасибо тебе, спас.

Спасибо в карман не положишь, но я промолчал, померил давление супруге генерала. Ну повышенное слегка, но для пожилых людей это норма.

– Что со мной? – Зоя Федоровна все никак не могла успокоиться.

– А какие еще симптомы есть? – спросил я.

– Иногда ночью просыпаюсь – не могу заснуть. Сердце бьется сильно-сильно. В ушах часто шумит. А вот на днях…

Женщина начала перечислять все свои болячки, но опять же – в них не было ничего критического. Обычная старость. Которая, как известно, не радость. Я смотрел на нее, на генерала, которому, похоже, жена уже давно мозг выклевала на тему своих болезней, и не представлял, как помочь. Тут психотерапевт какой-то нужен, может, и таблеточки, которые купируют повышенную тревожность.

– Вам бы пройти диспансеризацию в ЦКБ, – наконец придумал я, как соскочить с этой бессмысленной истории. – Там есть узкие специалисты по слуху и по сердцу…

– Да была я недавно в Кремлевке, – отмахнулась Зоя Федоровна. – Полы паркетные, врачи анкетные. Талдычат свое…

– Зоинька, ты иди, распорядись, чтобы нам к чаю накрыли… – Цинев понял, что из всей этой истории с моим визитом ничего не выгорит, выпроводил супругу прочь из кабинета. – Давай, рассказывай, чего звонил-то. Вроде с МВД все вопросы решены, не должны они тебя трогать.

– И не трогают пока, – покивал я. – Есть другая проблемка.

Рассказал про выездную комиссию, про палки в колеса.

– Я позвоню. – Цинев что-то черкнул себе в перекидном календаре. – Порешаем твой вопросик. Только имей в виду. В группе будет человек от Комитета – не болтай лишнего. Это во-первых. Во-вторых, сейчас было распоряжение по границе – трясти на предмет вывоза нелегальной валюты. Скупают некоторые предприимчивые граждане валюту и везут затариваться дефицитом. А это восемьдесят восьмая статья УК.

– «Нешто я-то не пойму при моем-то при уму», – пошутил я из Филатова.

Генерал хмыкнул, продолжил:

– По поездке отчитаешься куратору – могут быть на форуме интересные для нас люди.

Это меня в вербовщики, что ли, хочет определить? Я нахмурился.

– Не волнуйся. – Цинев заметил мою мимику. – Никто тебя в разведчики не определяет. Просто будь чуть внимательнее. Ты поможешь Комитету – Комитет тебе. Улавливаешь?

В этот раз я промолчал, только кивнул.

* * *

Первый день весны выдался хоть и морозным, но солнечным. С отличным настроением, которое мне не смогла испортить даже давка в общественном транспорте, я пришел на работу, принял оборудование у предыдущей смены. После чего с улыбкой отправился на утреннюю конференцию.

И вот там мой оптимизм сильно так подувял – Лебензон устроил показательную порку бригадам. Причем повод у него был железобетонный. Карты. Не игральные, а те, что заполняются на выездах.

– Орлова! – Главврач воткнул свой палец в пожилую врачиху. – Кто написал в карте при первичном осмотре «Женщина сорока двух лет лежит на кровати и ритмично стонет»?!

Народ в зале оживился, послышались смешки.

– А ну тихо! – рявкнул Лебензон, выбирая из пачки вторую карту. – Тут все почти отличились, будет повод посмеяться. Безобразие, совсем распустились. Адамчук!

Встал молодой врач, который только недавно появился у нас.

– Это что за явление?! Голова в инородном теле?

– Ну, там пациенту жена кастрюлю во время ссоры надела на голову. Снять не смог, начал задыхаться. Вызвали скорую.

– Так и надо писать! Кастрюля на голове, асфиксия!

Врач пожал плечами, сел.

– Томилина!

Я обернулся. Лены в зале не было – опаздывала. Встал за нее.

– Ты Томилина?

Ответил цитатой из «Приключений Шурика»:

– «Я за нее».

Пришлось слегка нахмуриться, намекая, что у нас с главврачом теперь «особые» отношения. Моя мимика была понята, Лебензон начал мне мягко выговаривать за еще одну кастрюлю. Лена, заполняя карту, ошиблась в профессии пациента. Вместо пескоструйщик написала «пескастрюльщик».

Смешки в зале усилились, главврач снова заткнул всех, поднял моего соседа – доктора Гаврилова. Начал выяснять у него, что значит «ПИС в норме». Тут уже не выдержал я – заржал в полный голос. Сквозь смех услышал, что это «печенка и селезенка». А что, бланк маленький, все не уместить, вот и сокращают кто во что горазд. Дальше было «Сердце больного и он сам ритмично бьется…», «По словам больного, ему очень помогает настойка боярышника…» и финальное «Больная от госпитализации отказалась, мотивируя это слабым здоровьем, а также тем, что она не больная, а маляр…».

Вот вроде и была порка, а по факту все вышли с конференции в отличном настроении – считай, посмотрели «Вокруг смеха». Сразу два выпуска подряд.

Прямо у входа в подстанцию я столкнулся с бегущей Томилиной. Лена на морозце раскраснелась, прическа у нее мило растрепалась, и была она чудо как хороша.

– Я сильно опоздала?!

– Фатально, – засмеялся я. – Лебензон тебя уволил. И меня заодно.

– За одно опоздание? – Томилина приоткрыла пухлые губки. В глазах у нее появились слезы.

– По совокупности. – Я поиграл бровями. – Но нас готовы взять в ЦКБ.

– Кем?

– Тебя – начальницей всей скорой службы.

– Все ты врешь! – Лена ударила меня по руке, вытерла глаза. – Какой же ты…

– Ладно, хватит эмоций. И опозданий, кстати, тоже. Давай работать, смену я принял, в машине все в порядке.

Лена побежала переодеваться. Вовремя, потому что буквально через минуту нас позвали на вызов. Тут бы и в армии времени не хватило, не то что даме, хоть и врачу скорой. Поэтому командир нашего экипажа закончила облачаться в спецовку уже в машине.

– Куда едем? – спросил наш водитель Фролов, когда Лена села в машину.

– Профсоюзная, сто двадцать три, палеонтологический институт, – ответила Томилина. – Руку сломал, мужчина, пятьдесят девять.

– Пале… Куда? – переспросил он.

– Про динозавров всяких, – объяснил я. – Раскопки ведут.

– Это в Москве, что ли, их копают? – полюбопытствовал Фролов. – Где, интересно?

– Копают большей частью в местах пустынных и малодоступных, а тут академики всякие.

– Это уж как водится, – философски вздохнул водила и замолчал.

К этому институту заезжать пришлось не с самой Профсоюзной, а с какого-то ответвления, через проходную. Здание палеонтологов чем-то у меня сразу начало ассоциироваться с фильмом «Чародеи». Там еще был эпизод, где артист Фарада бегает по коридорам и не знает, где выход. Вот и здесь – куда ехать, неизвестно. Вахтера на проходной не было, открыты ворота, да и все.

Мелко семеня по газону, в нашу сторону откуда-то выбежал кругленький мужчина, смешно размахивая руками.

– Извините, не увидел, с предыдущими задержался.

На странноватое замечание никто внимания не обратил – мало ли кто что до нас делал.

– Куда идти? – спросила Томилина, вылезая из машины. Концовка вопроса получилась несколько смазанной, потому что она поскользнулась и едва удержалась на ногах.

Глядя на нее, я с сумкой и шинами выгружался максимально осторожно.

– Ох уж эта гололедица, – вздохнул встречающий. – Вот из-за нее все и случилось. Пойдемте, покажу.

Мы двинулись в фарватере по газону, потому что по дороге идти было невозможно – натуральное стекло. Удивительно, что рафик наш не носило по такой поверхности. Или я просто внимания не обратил?

– Вот тут, за углом, – показал мужик, остановившись на краю газона. – Осторожнее, скользко.

Я ступил одной ногой на дорожку. Вроде стою. Слез и пошел вперед. Сзади хрустнул ледок под подошвами сапог Елены.

– Хоть бы объяснил толком, куда идти, – сказал я, чуть повернув голову в сторону.

Это были мои последние слова в вертикальном положении. Земля почему-то выпрыгнула из-под ног, перевернулась и начала стремительно приближаться сбоку. Самое обидное, что упал я животом на наш чемодан, недовольно звякнувший при приземлении на него. В следующую секунду на меня сверху рухнула Томилина, и мы поехали по мартовской гололедице дружным коллективом. Можно даже сказать, предельно тесно спаянным. Полет был недолгим, метра три, наверное, но памятным.

Охая, мы начали подниматься и, ползая на четвереньках, собирать разлетевшиеся шины. Только после этого мы обнаружили пострадавших. Я даже попытался проморгаться, думая, что у меня в глазах двоится. Восемь. Семь взрослых и мальчишка. Из них двое медиков. Эти баюкали поврежденные руки. Остальные сидели под стеной, метрах в десяти от крыльца. Стоял тихий стон, кто-то даже плакал.

– Ничего ж себе! – оценил я обстановочку.

Такой жести я не ждал. И что это чувырло нас не предупредило? Такого травмпункта на выезде я и в той жизни не видел, а в этой и подавно.

– Слышь, болезный, – подал от нашей машины голос Фролов. – Ты песочку посыпь хоть, что тут встал сусликом? Как доктора оттуда вытаскивать будут пострадавшего? – Это наш водитель еще толпу пострадавших не видел.

Раньше не дошло до этого кренделя, что ли? Развернулся и метнулся куда-то. Я по стеночке потихонечку двинулся к куче. Интересно, где машина первой скорой? Как-то я их не заметил. Стоят за очередным углом, что ли?

Слышу, Томилина пыхтит сзади, но смотреть не стал: один раз уже оглянулся. А медики не наши, не помню таких что-то. Другая подстанция. Ладно, потом родственные связи выяснять будем. Надеюсь, они тут не только конечности себе ломали, но хоть какое-то подобие сортировки провели. В любом случае всеми сразу мы заняться не сможем.

Коллеги не подвели.

– Мальчишку сначала посмотрите, он головой ударился, – сказала та из них, что сидела, баюкая правую руку на груди.

Стоп, а что мы подмогу не вызвали? Падение вышибло остатки мозга?

– Фролов! – крикнул я. – Звони диспетчерам, пусть помощь высылают! Восемь пострадавших здесь! Три бригады минимум! Лучше четыре.

Я дополз до пацана. Блин, а мальчишка совсем хреновый. Тоже перелом, только основания черепа. Из носа юшка кровавая течет, «глаза енота», хоть студентам показывай. Поднял веки – да тут анизокория такая, что и слепой заметит: один зрачок почти на всю радужку, на свет реакции нет. Ёпрст, а вот это резкое сгибание рук и ног будто судорогой, оно как называется? Горметония? Неважно, это как раз говорит о крайне плохом прогнозе. Будто все, что я раньше заметил, не о том же самом практически визжит.

– Что с ним, доктор? – ожил мужчина, на коленях которого лежал пацан. Этот, судя по неестественно согнутой ноге, с переломом голени.

Не отвечая, я снял куртку, бросил на землю. Ну да, носилки я не взял, понадеялся, что машина ближе подъедет. Ладно, сейчас Фролов мне их бросит, по льду вытащим. Пока волоком.

– Пока ничего не скажу. – Мне наконец удалось аккуратно перетащить парня на куртку. – В машину отнесу, там посмотрим.

Ну да, скажи сейчас, что мальчик умирает, начнется паника и вопли. Попытаемся оттянуть это дело.

– Ты куда? – тихо спросила Томилина, возившаяся с сумкой. Ну да, времени меньше минуты прошло.

– У мальчика перелом основания, умирает, – тихо прошептал на ухо ей я. – Потащу к машине. Ты тут смотри пока, кому можно, шины накладывай. Сначала займись тяжелыми, вон мужик тоже за голову держится. Как бы не ЧМТ…

Лена посмотрела на пацана, потом – на мужика, охнула, в глазах опять избыток жидкости.

– Не вздумай! – шикнул я на нее. – Работай давай!