Глава 17

Первым, кого я увидел, вернувшись на подстанцию, был Харченко. На костылях, но румяный. Водитель стоял, поучал каких-то молодых, незнакомых фельдшеров. Или это практиканты из медучилища? Похоже, нашего студенческого братства на подстанции прибавилось:

– …тут понимание надо иметь! В организме все взаимосвязано. Из жопы волос выдернешь, а из глаз слезы льются!

Фельдшеры посмотрели на Харченко очень так скептически и полезли изучать внутренности салона рафика.

– Панов! Вернулся! – Водитель увидел меня, поковылял навстречу. – А говорили, ты сбежал на Запад. Рассказывай, как там оно? Дефициты кругом?

– Наврали. Приехал, как видишь, – пожал плечами я. – Там хорошо, если деньги есть. А так – будешь только смотреть на витрины магазина, а с краю зубы твои на полочке лежать будут, потому что не нужны. Как нога?

– Заживает. Зашел вот больничный на оплату сдать. Скоро на тросточку перейду, а там и на работу. Слушай, говорили еще, что тебя ловил КГБ, но не поймал.

– Если бы я хотел сбежать, не поймали бы.

– Кстати, слышал новый анекдот про загранкомандировку? Мне кум рассказал…

– Как же, помню, три раза чуть не обоссался, – улыбнулся я.

Харченко был в своем репертуаре.

– Да ладно, слушай. Возвращаются со всемирного конкурса скрипачей двое. Один занял второе место, другой снялся из-за травмы. Первый горюет-убивается, товарищ его утешает: «Ты что, ты же второй в мире! Концерты, карьера, все дела!» – «Ты не понимаешь, за первое место приз – скрипка Страдивари!» – «Подумаешь, скрипка! Тебя теперь весь мир знает! Скрипка! Да что в ней такого?» – «Ну, для меня поиграть на скрипке Страдивари – это как тебе пострелять из маузера Дзержинского».

Я вежливо поулыбался. Мне не терпелось увидеть Лену, поэтому, пожав руку водителю, я чуть ли не бегом поднялся на второй этаж. Томилина, как на заказ, стояла возле аптеки. Я оттащил ее в сторону, обнял, поцеловал.

– Перестань, люди вокруг… – чуть посопротивлялась она, но не отодвинулась. – Ну, рассказывай, что там, как ты?

– Я же вчера по телефону уже все…

– Ну что ты как маленький! По телефону не то! Давай с самого начала, как прилетели, чем в самолете кормили, как там! Все подробности! – От нетерпения Лена даже стукнула меня кулачком по плечу.

– Ладно. Туалетная бумага там белая и в два слоя. И бумажные полотенца – тоже. Газетами задницы никто не подтирает. Представляешь?

– Дурак! Про интересное рассказывай! А посмотреть привез?

– Туалетную бумагу? Нет. Зато вот что… Это тебе. – Я достал из «дипломата» полиэтиленовый пакетик с логотипом парфюмерного магазина и выудил из него красную коробочку.

– Ой, «София»! – воскликнула Лена. – Это же «Коти»! Самый модный аромат! Мне девчонки рассказывали! Можно понюхать?

– Да хоть выпить, – махнул я рукой. – Они же твои теперь.

Она расковыряла целлулоидную упаковку, высвободила на свет божий флакончик. С небольшим усилием вытащила плотно сидящую пробку, к которой на золотистую веревочку была привязана картоночка с названием. Чтобы не перепутать, наверное. Аромат даже я услышал. Приятный.

Просто в магазине, когда покупал, на третьей бутылочке я сдался и потом, сколько ни нюхал кофейные зерна, отличать один парфюм от другого не получалось. Так что я сказал продавщице: «Фюр муттер унд фюр фесте фройндин». Та подумала и поставила передо мной два одинаковых флакона. Я покачал головой и сказал, что фесте фройндин – цвай. Австрийка оценивающе посмотрела на меня и молча выдала третий пузырек. И упаковала в пакетики.

– Красота… – протянула Лена. – «Коти-и». Буду по большим праздникам душиться.

– Что так? А в обычные дни – «Серебристым ландышем», что ли? Пользуйся, пока есть. Потом еще куплю.

– Даже так? Спасибо, Андрюша! – Она чмокнула меня в щеку. – А еще что ты мне привез?

– Дома остальное… – Я даже шею пощупал: не свешиваются ли оттуда ножки Томилиной?

Тут диспетчеры позвали седьмую бригаду на вызов.

– Ой, а это… – затараторила Лена и вытащила откуда-то из недр одежды конверт. Довольно пухлый. – Держи, здесь две, как ты и просил.

– Только я отдам не скоро, может, и через полгода…

– Даже не думай, – легкомысленно махнула она рукой. – Ладно, мы на вызов. Я вечером позвоню! – крикнула она уже с лестницы.

* * *

А все началось с машины. Нет, лучше сначала. Прилетели мы днем, почти в час. Пока граница, досмотр, получение вещей – уже и три часа по московскому времени. Дома в пятом часу в итоге был. Разобрал вещи кое-как, помылся – и тут понял, что надо все бросить и ехать за машиной. Моей, блин, тачкой! К тому же на улице хоть и холодрыга (всего плюс десять против венских восемнадцати в день вылета), но снег уже стаял, дороги сухие. И руки прямо зудят, так хочется самому за рулем посидеть!

Позвонил Владимиру, у которого моя машина стояла до сих пор. Ждала меня, красавица. И через десять минут уже ловил такси. Приехал, поговорили, подарил ему магнитик из Вены. И тут он выдал:

– Хороший у тебя друг, я бы так, наверное, не вписался.

– Стоп, не понял я чего-то. Или я слушаю не сначала? – уточнил я.

Короче, после недолгого сопротивления, возникшего сразу, как до Владимира дошло, что он проговорился о том, чего я знать не должен, я выяснил очень интересную вещь. Передо мной с мастером пообщался… дядя Темир. И сказал, что всю сумму, которой не хватает до объявленной цены, он добавит. А объявлять цену не выше десятки, чтобы не отпугнуть высокой ценой. Так что теоретически я мог купить машину и за рубль.

И уже сидя за рулем, я лихорадочно думал, где мне взять еще две тысячи. Потому что княжеской фамилии надо было отдать шесть. Четыре у меня было. Еще две можно наскрести, продав наследство студента. Да и не будет там такой суммы. Ну часы, джинсы, тряпки всякие. Повезет – тысячу получу. Так это если покупателей найти. А если жучилам возле магазина сдавать, и половины не наберешь.

Блин, надо было взять тот перстень, хрен бы с ним. Зато должен бы не был никому. Потому что мне такие подарки не нужны. Дружба – это дружба, и для своих надо делать бесплатно все, что можно. И еще кое-что из того, что делают за деньги. А шесть тысяч – это, скажу вам, зарплата начинающего врача года за четыре, наверное, если не больше. И брать их за одну консультацию на бегу буквально мне совесть не позволила бы даже с богатых и незнакомых.

В итоге я позвонил Томилиной и попросил у нее недостающую сумму в долг. А она мне их дала – без расписки и даже без вопроса, когда отдам. И не спросила, зачем они мне понадобились. Хорошо хоть врать не пришлось.

Ладно, пора, на скорой сегодня делать нечего, можно ехать. Вышел на улицу, смотрю – знакомый силуэт с костылями возле моей машины крутится. Что там Миша хоть делает? Открутить что-то пытается?

– Забыл что-то, Харченко? – спросил я у конкурента Евгения Вагановича на отдельно взятой небольшой территории.

– Твоя, Андрюха? Из-за бугра пригнал? Что за фирма? Красота ж какая! – погладил он крыло, не обращая внимания на грязь.

– Здесь купил. Самоделка.

– А сколько отдал? Прокатишь? – Миша не успокаивался.

– Отдал свои, твоих там не было. Садись, до метро подвезу, – открыл я ему дверцу.

– Ничего себе, доктор, да тут и ручек нет, кнопки одни! До чего ж техника дошла!

* * *

Тьфу ты, еду к Давиду и не знаю даже, дома ли он. Остановился у автомата, позвонил. Сидит, учится.

К подъезду своего бывшего жилья я подъехал с шиком. Все-таки необычная машина, даже для Москвы такие сейчас редкость. Не только мужики оторвали головы от какого-то чермета, который они обследовали, наверное, на предмет того, доедет ли это корыто на колесиках самостоятельно до пункта приема ржавых железяк. Дамы, которые кучковались у лавочки, тоже заинтересовались. Редколлегия устного журнала «А у нас во дворе» по случаю холода обсуждала новости стоя, но поближе к новому объекту внимания двинулись как по команде.

– Привет, Андрюха! – обрадовался Давид. – Проходи, я чайник поставил, сейчас чайку сварганим! Ты же теперь за рулем, даже по пивасу не выступить.

Откуда-то выбежал Кузьма, потерся спиной о штанину. Скучал, значит.

– Ага, услуга «трезвый водитель» отсутствует, – на автомате ответил я и только потом прикусил язык.

– Это как? – полюбопытствовал Ашхацава.

– Ну, когда ты решил бухнуть, вызываешь такую службу, и трезвый водитель везет тебя домой в твоей тачке. Дорого, конечно, зато надежно.

– В Австрии такое видел? Вот буржуи проклятые, чего только не придумают!

– Ладно, пойдем, подарки дарить буду.

Мы сели на кухне, Давид начал расставлять чашки, мыть заварник. Я достал из портфеля сверток, положил на стол.

– Это мне? – поинтересовался абхаз, но к пакету не притронулся.

– Тебе, кому же еще? – пожал я плечами. – Открывай.

Хороший фонендоскоп для любого врача – штука статусная. И будет ею еще долго. Сейчас и простая финтифлюшка, через которую только взрыв услышать можно, тоже дефицит. А такая – с массивной головкой, с хорошими мембранами – и вовсе заведомый предмет зависти коллег и как знак качества для пациентов. Вот и Давид проникся. Он только что не плясал с подарком. И в уши засовывал, и себя слушал.

– Ну, Пан, уважил! Вот это подгон! Я о таком даже не мечтал!

– Это еще не все, – сказал я и достал другой сверток, уже в простой газете «Известия». К тому же старой.

– А здесь что? – спросил Ашхацава. – Тоже из-за границы?

– Нет, это продукт отечественный, советский. Ты разворачивай, не стесняйся.

Наверное, что-то изменилось в моем голосе, так что абхаз вскрывал презент осторожно.

– Это что? – спросил он, уставившись на две «котлеты», каждая из которых была перетянута резинкой. Обычной, черной, которую режут в подсобках продуктовых магазинов из велосипедных камер.

– Деньги, Давид, не узнаешь, что ли? Шесть тысяч рублей твоего дяди Темира. Их он отдал Володе, у которого я машину купил. Ни за что не поверю, что ты не знал.

– Ты понимаешь… – начал оправдываться Ашхацава.

– Понимаю. Если я не абхаз, то меня можно считать дешевкой, которую покупают за деньги. Твой дядя, Давид, нанес мне оскорбление. Только тот факт, что ты мой друг, не дает мне пойти и набить ему лицо. С друзьями так не поступают, впрочем.

– И что теперь делать? – Давид отодвинул сверток от себя.

– Поехать к дяде Темиру и отдать ему деньги. А я объясню, почему так делать нельзя.

– Ну поехали. – Ашхацава встал, вздохнув, выключил газ.

Мы оделись, вышли. Деньги я себе в чемодан опять засунул. Давид сел рядом со мной, сунул картонную коробку из-под сливочного масла на заднее сиденье. Пассажир Кузьма даже не мяукнул. Понимает, прожора, что домой возвращается.

– Ну, командуй, – сказал я. – Куда ехать?

– На Каширку, – хмуро задал направление абхаз.

– Там куда? Каширка длинная.

– К метро, – буркнул Давид.

Доехали до Тульской, повернули на Варшавку. Когда повернули на развилке, где ответвлялось Каширское шоссе, я вспомнил, что вон в том белом доме живет в общаге лейтенант Видных. Видел два раза всего, а адрес в память врезался. Наверное, отложилось благодаря фактурной дознавательнице, которая произвела на меня такое неизгладимое впечатление в психиатрической клинике.

– Здесь где? Что молчишь? – спросил я, когда слева появились корпуса онкоцентра, на строительство которого антисоветчик Сахаров отсыпал из личных сбережений кучу бабла.

– А я знаю? – вспылил Ашхацава. – Я сюда на машине не ездил! Как из метро идти – знаю. Вон, наверное, сейчас налево, на перекрестке.

– Предупреждать надо, я не перестроился, – буркнул я. – И куда ты меня направляешь? Односторонка же! Дальше поворачивать надо! Он что, возле больницы живет? – спросил я, когда мы наконец-то повернули в нужном направлении.

– Нет, ему операцию вчера сделали, удалили опухоль. Там еще лимфоузлы убирали, так что сказали, дней десять полежит, а потом на амбулаторку выпишут.

Блин, как-то неудобно получается – человека вчера резали, а я собираюсь деньгами в лицо ему швырять. Придется смягчить и выразить недовольство одним лишь вербальным способом.

Мы долго искали место для парковки, чтобы потом идти меньше. Только встали между двумя «копейками», одинаковыми, как близнецы, как я хлопнул себя по лбу.

– Предупреждать же надо было раньше! В больницу приехали, а с собой ничего не везем. Нехорошо получается.

– Так ему есть ничего нельзя, операция же на полости рта, – сказал Давид.

– Ну, цветы тогда можно…

– Цветы – мужчине?!

– Ладно, проехали. – Я вылез из машины, закрыл дверцу. – Лучший мой подарочек – это я.

Хитрый Ашхацава белый халат взял с собой. А что, надел – и практически пропуск в любое медучреждение получил, с ним можно забраться в такие больничные дебри, что простым смертным и фантазия не подскажет. От архива до прозекторской или операционной. Ну и студенческий. Этот охраняет там, где начинают задавать вопросы из серии «А вы кто такие?».

А мне пришлось идти к ворчливой гардеробщице. Дал ей рубль, и она выдала мне вполне пристойную спецодежду медика, а не белую накидочку, которая у меня всегда почему-то ассоциировалась с анекдотом про действия населения при ядерной бомбардировке. Да, с тем самым, где советовали завернуться в простыню и выдвигаться своим ходом к ближайшему кладбищу.

Поплутав по лестницам и переходам, мы зашли в «челюсти» – так везде сокращают длиннючее «челюстно-лицевая хирургия». В холле на входе стоял телевизор, несколько больных с перевязанными лицами смотрели передачу «Ленинский университет миллионов». Это я заглянул через плечо старичка, который держал в руках программку из газеты. Пузатый чиновник в галстуке вещал из ящика про моральный кодекс строителей коммунизма, про нравственные основы советского общества. Рожа пропагандиста уже не влезала в телевизор – снимали его общим планом.

– Ты чего тормозишь? – Князь потянул меня за рукав. – Завтра пара по политэкономии, наслушаешься еще.

– Ты про Фрейда спрашивал. – Мы зашли в длинный коридор, начали искать нужную палату. – Помнишь? Музей в Вене и прочее.

– Ну?

– Так вот, по Фрейду, люди сублимируют в своей речи подсознательные недостатки и скрытые желания. Озабоченный постоянно говорит о сексе, женщины на диете – о еде. Как ни включу какого-нибудь партократа, обязательно попаду на тему морали, долга… Не потому ли, что наши чиновники чувствуют внутри себя недостаток нравственности?

– И подсознательно к ней тянутся?

– Да нет, только болтают.

Посмеявшись, мы зашли в палату к дяде Темиру. Внутри были еще двое пациентов, которые после приветствий деликатно вышли. Мы сели возле кровати абхаза, переглянулись. А как с ним говорить-то? Во рту – тампоны, торчит дренаж. Горло тоже перевязано.

– Дядя Темир, мы пришли тебя проведать, – подал голос Давид.

– И поблагодарить за помощь с машиной, – добавил я. – Вот, хочу вернуть деньги, что вы доплатили. Это ни к чему.

Я достал сверток с купюрами, положил на тумбочку. Темир замычал, взял его, сунул мне обратно. И что ты тут будешь делать?

– Дядя говорит, – «перевел» мне Давид, – ничего не надо. Подарок тебе.

Темир согласно промычал что-то.

– Может, тогда какие лекарства достать? – Мы с Ашхацавой переглянулись.

Абхаз отрицательно помахал нам рукой.

– Значит, у вас все есть?

Поднятый большой палец был нам ответом. Темиру надоело общаться с нами жестами, он взял ручку, блокнот. Написал об операции. Выяснилось, что дяде удалили часть языка и теперь придется заново учиться есть и говорить.

– Шашлык в мясорубке для тебя молоть будем, – неудачно пошутил Давид и заработал подзатыльник. Впрочем, дяде Темиру идея понравилась, он даже улыбнулся слегка. Жизнерадостный мужик, он обязательно выкарабкается.

Мы рассказали дяде последние новости, я описал поездку в Вену. Было видно, что Темиру это интересно, слушал он все внимательно. А потом пришла медсестра с каким-то жидким супчиком. Обед. Будут заливать местный суп-пюре через трубочку. Мы попрощались, пошли обратно на стоянку.

– Дядя был рад нас видеть. Надо будет на неделе еще разок к нему заехать.

– Есть такая детская игрушка, – сообразил я. – Магнитная доска. Под стеклом – чешуйки металла и магнитный карандаш. Очень легко писать и стирать.

– Кажется, в «Детском мире» видел, – покивал Давид. – Куплю.

* * *

Ну, еще один визитик – и хватит на сегодня. Очень уж обширная программа. Устал я от этой беготни, надо отдохнуть нормально. Сейчас съезжу к Лизе, вернусь и отключу телефон. Буду спать, пока не надоест.

Давид благородно вызвался поехать домой на метро.

– А зачем? Я все равно к Шишкиной поеду, тебя завезти – даже крюк делать не придется. Сиди уж.

А абхаз явно воспрял духом. Наверное, переживал, что я с дядей разругаюсь. Сел в машину уже с улыбкой на лице.

– Слушай, а в музей Фрейда ты ходил? Как там? Интересно?

– Не ходил. Ты же понимаешь, нас пасли круглосуточно. Особо не разгуляешься. Но дом, где музей находится, видел. Да и что там интересного? Квартира его, библиотека. Даже кушетка, на которой лежали его больные, и та в Лондоне. Говорят, они ее вывезли с собой, когда Фрейда выпустили из Австрии.

– Это вам рассказывали? Экскурсия была по городу?

– Угу.

Не объяснять же, что в музее я был, когда первый раз в Вену ездил. Году в одиннадцатом, наверное. Обычная квартира, ничего выдающегося. Никакого пиетета перед стулом, на котором когда-то якобы сидел старина Зигмунд, я не испытывал. Тот ли это стул? А кто его знает. Ну и ладно, вот поверхность, которой касалась задница знаменитого мужика. Мне в обморок от счастья упасть теперь, что ли?

– А в опере как? Все расфуфыренные?

– Да, дамочки – в вечерних платьях, в брюликах. Мужики – в смокингах. Да у меня же фотографии есть, достань дипломат.

Мы остановились за какой-то остановкой, и я показал Давиду полароидные снимки. Ясное дело, двух кассет мне не хватило, я потом за добавкой бегал.

– А это что за мужик? – спросил абхаз, показывая фотографию. – Ты с ним и на других фотках.

– Джонас Солк, изобретатель вакцины от полиомиелита. Водил меня в оперу, кстати, по своему пригласительному. А это мы в Венский универ ходили. Видишь, на стенке мемориальная доска? Это Ландштайнер, который группы крови обнаружил. И вирус полиомиелита. Джо-нас сказал, что получается символично: один открыл вирус, другой – вакцину от него.

– А ты так, на всякий случай, – засмеялся Давид.

* * *

К моему несказанному счастью, Лиза была дома одна. Кинулась на шею, зацеловала. Пока меня не было, Шишкина удачно подстриглась – сделала себе каре, как у Натали Портман в фильме «Леон». У девушки даже был такой же черный чокер на шее.

– Но откуда? – обалдел я.

– Мамина подруга привезла. – Лиза показал меня язык, потащила к себе в спальню. Тоже соскучилась.

Там мы, конечно, зажгли. Голая Шишкина в одном чокере, да еще на четвереньках… У меня чуть сердце из груди не выскочило.

– Я тебе подарки привез, – сразу, как перевел дух, принес сумку из прихожей. – Вот это тебе духи «Коти». Французские.

– Миленько! Спасибо.

Энтузиазма у Лизы было сильно меньше, чем у Томилиной.

– А это кружки с Моцартом для родителей. Видишь, какие смешные ручки в форме скрипки?

Кружки Шишкину заинтересовали мало, так же как и ледовое вино, две бутылки которого мне удалось протащить через таможню.

Девушка начала пытать меня насчет конференции, Солка… И тут я сделал ошибку. Рассказывая про оперу, между делом сболтнул про предложение профессора «выбрать свободу».

– Ну и дурак, что не согласился! – надула губки Лиза. – Такое предложение случается один раз в жизни! Уехал бы, обустроился, потом меня бы к себе перетащил.

– Но как? – удивился я. – Мы же даже не супруги…

– Так в чем же дело? Давай поженимся!

– Это ты мне так предложение делаешь? – еще больше обалдел я.

– И какой будет твой положительный ответ? – Лиза забралась на меня, уперлась руками в грудь.

Вдруг почему-то вспомнилось, что чокер по-английски – это душитель. И что мне теперь делать?