12

Мысль о том, что завтра мне предстоит таскать вёдра с водой, не давала мне покоя всю ночь. Я ворочалась на своём жестком ложе, представляя себе бесконечные походы к колодцу — туда с пустыми вёдрами, обратно с полными, которые так и норовят расплескаться, обливая мне ноги ледяной водой. Спина уже ныла в предчувствии, а в горле стоял комок от бессилия.

К утру я проснулась с твёрдым, выстраданным за ночь убеждением, что система полива — это не роскошь, а вопрос выживания. Фонтаны и каналы я, конечно, не построю, но что-то придумать надо. Но сначала — удобрения. Без них все мои труды насмарку.

Позавтракав жидковатой кашей из крупы драконьих запасов, я с решительным видом объявила Феньке:

— Всё, иду на разведку. Надо найти соседей и выпросить навоза. Или купить. Или украсть, если придётся. В общем, любыми путями раздобыть.

— Удачи, — лениво блеяла она, не открывая глаз, лишь шевеля ухом.

Я двинулась по дороге ведущей от моей фермы вглубь долины. Солнце припекало уже по-летнему, стрекозы трещали в высокой траве, а где-то вдали паслось стадо пушистых овечек. Шла я минут сорок, то любуясь пейзажами, то с тоской думая, что в моём старом мире я бы просто заказала доставку удобрений через приложение, и то ругала себя за то, что не догадалась взять с собой хоть краюху хлеба — живот предательски сводило от голода.

И вот, за крутым поворотом, открылся вид, от которого у меня перехватило дыхание. Ровные, словно под линейку проведённые, поля, тянущиеся до самого леса. Аккуратный, побеленный домик с зелёными ставнями, на которых вились какие-то душистые цветы. Крепкий, добротный сарай с красной крышей. И от всего этого веяло таким покоем, таким основательным благополучием, что у меня защемило в груди от смеси зависти и восхищения.

На моё счастье, возле сарая как раз находился хозяин этого процветающего хозяйства — молодой парень, лет двадцати пяти, румяный, крепко сбитый, с шапкой тёмных кудрей, выбивавшихся из-под широкополой шляпы, и веснушками на загорелом носу. Он что-то увлечённо чинил на телеге, что-то подпиливая и что-то прилаживая, и, увидев меня, отложил инструмент и ободряюще улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.

— Доброго дня! Не заплутали ли часом? — голос у него был тёплым и радушным.

Я почувствовала, как краснею. Я-то была вся в пыли, в потрёпанном платье, а он — сама опрятность и уверенность.

— Д-добрый день, — смутилась я, подходя ближе. — Я… я новая хозяйка «Серебряного Ручья». Алёна.

Его густые брови поползли вверх почти до линии волос.

— 'Серебряного Ручья? — он даже присвистнул от удивления. — Серьёзно? Да там же, прости, одни развалины! Роза там раньше хозяйничала, потом сбежала…

— Ну, теперь уже не совсем развалины, — с гордостью, которую старалась вложить в голос, сказала я. — Я её… поднимаю. Потихоньку.

— Вот это да! — он снял шляпу и провёл рукой по волосам. — Вот это я понимаю — отчаянная смелость! Меня Гаст зовут. Рад познакомиться. Так чем же могу помочь новой, такой решительной соседке?

Тут я и начала свою унизительную, заранее отрепетированную в голове речь. Я рассказала про свои первые, такие хиленькие ростки, про засуху, от которой трескается земля, и… кхм… острую, жизненную необходимость в органических удобрениях. Короче, покраснев ещё сильнее, я прямо попросила у него навоза.

Гаст выслушал меня очень внимательно, не перебивая, кивая и глядя прямо в глаза. Когда я, наконец, замолчала, сгорая от стыда, он понимающе кивнул.

— Всё ясно. Без хорошего навоза на заброшенной земле — никуда, — сказал он деловым тоном. — Это как фундамент для дома. Сейчас помогу.

И он не просто сунул мне в руки символический мешочек. Он развернулся, взял вилы, стоявшие у сарая, и принялся за работу. Я, чтобы скрыть смущение и не стоять просто так, принялась восхищаться его хозяйством, переминаясь с ноги на ногу.

— У вас тут просто… сказка! — искренне вырвалось у меня. — И поля такие ровные, и дом такой ухоженный… У меня пока одни сорняки да мечты.

— Спасибо, — он на мгновение остановился, опираясь на вилы, и снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была немного грустной. — Работаю не покладая рук. Отец с матерью года два назад в город перебрались, к сестре, торговлей занялись. Оставили всё мне. Вот и стараюсь не подвести, не опозорить их труд.

— Понимаю, — кивнула я, чувствуя неожиданное родство. — Я тоже… стараюсь не опозориться, хоть и начинала с полного нуля. Если честно, до недавнего времени я даже не знала, что огневики кусаются, а криворалы такие капризные.

Гаст с интересом посмотрел на меня.

— Так это ты та самая, что на Празднике Посевной всех удивила? Слышал краем уха! Говорят, с драконом Арданом даже познакомилась.

— Можно и так сказать, — я смущённо потупила взгляд. — Скорее, он со мной познакомился… в формате «здравствуйте, вы мне должны».

Он засмеялся, и звук был тёплым и дружелюбным.

— Ну, с ним шутки плохи. Но раз уж ты ещё на ногах и даже хозяйством обзаводишься — значит, не сломил. Так что там у тебя растёт, кроме сорняков?

Этот вопрос заставил меня оживиться. Наконец-то я могу похвастаться хоть чем-то!

— Ну, во-первых, у меня теперь есть куры! Пять несушек и десяток цыплят! — я сказала это с такой гордостью, будто речь шла о драконьем выводке. — Вчера только привезла, обменяла на золотое зерно пшеницы, которое мне Бормик подарил.

— Бормик? Старый гном с «Каменного Холма»? — Гаст свистнул. — Да он редко кого жалует! Тебе, видно, действительно удалось его впечатлить.

— Ну, я старалась, — скромно сказала я, хотя внутри распирало от гордости. — Так вот, эта пшеница… она особенная. Золотая. Я уже посадила немного, всходит потихоньку. Ещё светящиеся помидоры с конкурса привезла, морковку, лук… В общем, понемногу оживляю ферму. Если, конечно, удастся всё это вырастить.

— Золотая пшеница… — Гаст задумчиво покачал головой, продолжая нагружать телегу. — Это серьёзно. Слышал, из неё самый лучший хлеб в округе получается. Если получится у тебя её вырастить — покупатели сами к тебе выстроятся в очередь. Главное — удобрить как следует и поливать вовремя.

— О поливе я как раз голову ломаю, — вздохнула я. — Вёдрами — это каторга, а не жизнь.

— Расскажи! — он снова засмеялся. — У меня вот отец когда-то систему из бамбуковых труб с горного ручья провёл. Может, и тебе что-то подобное придумать? Река же у тебя неподалёку.

Мы разговорились, и я, забыв о смущении, с жаром рассказывала ему о своих скромных успехах и грандиозных планах. О том, как отбивалась от говорящей козы Феньки, как училась понимать криворал, как пыталась разговаривать с семенами по книге бабушки Ардана. Гаст слушал внимательно, задавал вопросы, давал советы, и в его глазах я видела не насмешку, а искренний интерес и уважение.

Когда телега была заполнена доверху и от неё пошёл густой, терпкий, но не отталкивающий запах здоровой земли и перегноя, Гаст воткнул вилы в землю и вытер лоб рукавом.

— Ну, вот, пожалуй, и всё. Но погоди… — он окинул меня оценивающим взглядом. — А как ты это добро к себе повезёшь-то? Пешком, что ли? Это ж до вечера тащиться, да и не утащишь столько.

Я только развела руками, снова почувствовав себя полной дурой. Об этой, казалось бы, очевидной проблеме я как-то не подумала, ослеплённая идеей раздобыть удобрения.

— Знаешь что? — Гаст посмотрел на меня с внезапным деловым интересом, скрестив руки на груди. — Давай так. Я тебе дам эту телегу и лошадь, старую Бурю, она спокойная, с характером, но послушная. Взамен, когда твоя золотая пшеница созреет, ты отдашь мне десять процентов от урожая. Честно, по-соседски. Устраивает?

Я чуть не подпрыгнула на месте от внезапно свалившейся на меня радости. Лошадь! Телега! Это же решало не только сегодняшнюю проблему, но и кучу будущих! Теперь я смогу и в город поехать, и привезти что-то тяжёлое, да и просто не таскать всё на своей многострадальной спине!

— Да! — почти выкрикнула я, чувствуя, как расплываюсь в глупой улыбке. — Конечно, да! Согласна! Огромное спасибо!

— По рукам, значит, — он широко улыбнулся в ответ и протянул мне свою большую, сильную, в царапинах и мозолях ладонь. Мы пожали руки, и я почувствовала себя настоящей деловой женщиной, заключившей свою первую серьёзную сделку.

Он научил меня запрягать Бурю — гнедую, спокойную кобылу с умными глазами, — я неуверенно забралась на телегу, взяла вожжи, и тронулась в обратный путь. Дорога пролетела незаметно. Я ехала на своей собственной телеге, правила лошадью и везла целое богатство — тёплый, пахнущий жизнью навоз. Ветер свистел в ушах, а сердце пело от восторга. Я уже представляла, как мои ростки, получив такое угощение, взметнутся к небу.

Фенька, увидев это величественное шествие, от изумления даже выронила изо рта пучок сочной травы.

— Ты что, соседа ограбила? — была её первая, неизменно язвительная реакция, когда я с трудом, но торжественно остановила Бурю у калитки.

— Заключила взаимовыгодное соглашение, невежда! — с пафосом объявила я, распрягая лошадь и с любовью глядя на свою телегу. — Теперь у нас есть транспорт! И удобрения! Знакомься, это Буря!

Весь остаток дня я провела, разбрасывая драгоценное удобрение по грядкам и заделывая его в землю, а потом принялась за свой тяжёлый крест — полив. Сорок вёдер воды. Это оказалось даже хуже, чем я представляла. Спина горела огнём, руки дрожали, а ноги подкашивались. Но, глядя на тёмную, влажную, удобренную землю, я чувствовала глубокое, почти физическое удовлетворение. К вечеру я валилась с ног, мысленно прикидывала, во сколько мне обойдётся постройка хоть какого-нибудь журавля для колодца, но была счастлива. Дело, пусть и медленно, но двигалось!

И тут Фенька, всё это время наблюдавшая за моими трудами с видом заправского надсмотрщика, лениво заметила, лёжа в тени сарая:

— А ведь можно ещё круче сделать, знаешь ли? Там, у изгиба реки, ближе к хвойному лесу, травы особые растут. Душистые, сильные, с магией. Местные их для зелий собирают. Если их с этим самым навозом смешать, да настоять… Говорят, от такого удобрения растения не просто растут, а прямо-таки пляшут от счастья. Может, и твоя пшеница до небес взлетит.

Идея мне понравилась. Почему бы и нет? Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец, но я решила, что успею. Я снова, уже на автомате, запрягла Бурю в телегу, с трудом втащила в неё Феньку для компании и в качестве проводника, и мы поехали к реке.

Место и впрямь оказалось волшебным. Воздух был густым и сладким от ароматов незнакомых трав, вода журчала меж камней, а сами растения, казалось, светились изнутри мягким светом в сгущающихся сумерках. Мы с Фенькой набрали целую охапку разных стебельков, листьев и цветов, пахнущих то мёдом, то камфарой, то чем-то совсем неземным. Я уже с восторгом предвкушала, как завтра буду, как настоящая алхимичка, колдовать над своим супер-удобрением.

Возвращались мы уже в почти полной, непроглядной темноте, ориентируясь лишь на скупой свет луны и на память Бури, которая уверенно ступала по знакомой дороге. И вот, когда до фермы оставалось совсем немного, и я уже расслабленно размышляла о ужине и сне, Фенька, сидевшая рядом, вдруг вся напряглась и тихо, но тревожно фыркнула.

— Что-то не так, — прошептала она, её уши нервно дёрнулись. — Чувствую. Пахнет чужим.

Я присмотрелась, вглядываясь в сумрак впереди. И правда, в нескольких десятках метров от нас, у самого края дороги, мелькнула чья-то тёмная, высокая фигура. Она замерла, увидев приближающуюся телегу, а затем резко, почти по-звериному рванула с места.

— Эй! Стой! — инстинктивно крикнула я ей вслед, но в ответ донёсся лишь быстрый, удаляющийся шорох и хруст ломаемых веток.

Холодный, липкий комок страха подкатил к самому горлу. Я дёрнула вожжи, погнала Бурю вперёд, к дому. Сердце бешено колотилось, отдаваясь глухими ударами в висках.

Телега, подпрыгивая на кочках, выкатила на знакомую полянку перед домом. И я застыла, вглядываясь в темноту, пытаясь понять, что же именно вызывает у меня этот леденящий ужас. И тогда я увидела. Мои ровные, такие выстраданные грядки… они были изуродованы. Кто-то прошёлся по ним, методично и с силой вытаптывая всё на своём пути. Моя золотая пшеница, мои светящиеся помидоры, моя морковка, мой лук — всё было сломано, втоптано в грязь, перемешано с землёй. Посреди этого хаоса, этого немого крика, торчали лишь жалкие, побитые, надломленные остатки того, во что я вложила столько сил, надежд и своего упрямства.

Я спрыгнула с телеги и, как во сне, подошла ближе, не веря своим глазам. На земле были отчётливо видны глубокие следы сапог. Кто-то намеренно, со злобой, уничтожил мои посевы.