Глава 12

Глава 12

Двери приюта с глухим стуком захлопнулись. Морозный воздух немедленно ожег легкие, заставив плотнее запахнуть воротник пальто. Свинцовое небо нависало над Петербургом, сыпля мелкой снежной крошкой.

Владимир Феофилактович зябко передернул плечами. Пенсне на его носу мгновенно запотело от перепада температур.

— Арсений, — сглотнув стылый воздух, запинаясь произнес директор. — Путь неблизкий… Может, извозчика наймем? Или на конку сядем?

— Лишнее это, Владимир Феофилактович. Тут ходу десять минут.

Скрип снега под подошвами разорвал утреннюю тишину улицы. Впереди шел я, задавая темп. Следом семенил директор и окончательно побледневший письмоводитель, намертво прижавший к груди кожаную папку. Замыкали строй хмурый Рябой и Васян с Сивым. Народ на тротуарах инстинктивно шарахался в стороны, уступая дорогу странной делегации.

Маршрут всплывал в памяти сам собой, до мельчайших поворотов. Именно этой дорогой вел Спица. Тогда город казался чужим и грязным. Лязг железных ободов, истошные крики разносчиков, вонь канав и конского навоза сбивали с ног.

Теперь Петербург предстал иным.

Снег надежно укрыл нечистоты мостовых. Звон проезжающей мимо конки доносился приглушенно. Над головой тянулись тяжелые провода телеграфа, опушенные колким инеем.

Знакомый переулок встретил нарастающим, ритмичным лязгом. Вскоре над глухими воротами проступила облупленная доска: «Механическая мастерская купца 2-й гильдии Глухова».

Письмоводитель судорожно прижал к груди кожаную папку. Клерка била крупная дрожь — то ли от уличной стужи, то ли от животного страха перед рабочими кварталами. Владимир Феофилактович дернул дужку пенсне, безуспешно стараясь придать лицу суровый вид. Рябой, напротив, хищно осклабился и с хрустом размял шею, предвкушая веселье.

Сделав последний шаг, я толкнул тяжелую створку калитки.

В лицо немедленно ударила волна жара. Ноздри забило запахом пота, перегретого масла и металла.

Висок тут же отозвался тупой, пульсирующей болью. В памяти всплыл пудовый кулак мастера Семена, соленый привкус собственной крови на губах и сводящий с ума голод.

Под закопченным потолком с бешеным свистом крутились приводные ремни. Станки визжали, выгрызая металл. Муравейник из перемазанных сажей людей копошился в серой пыли, не поднимая голов.

Наша делегация мгновенно приманила взгляды. Работяги один за другим начали отрываться от тисков, перетирая руки ветошью. Гул голосов стих.

Первым отреагировал Жига, он побледнел и врос в землю. В его бегающих глазах явственно промелькнуло воспоминание о наших последних встречах.

Оглянувшись на копошащихся рядом подмастерьев и почувствовав за спиной поддержку, Жига расправил плечи.

Бросив напильник на верстак, он ткнул в мою сторону грязным пальцем и гаркнул, перекрывая визг точил:

— Гляньте, кто приперся! Приютская рвань барина из себя корчит!

Владимир Феофилактович, поймав на себе напряженные взгляды десятков работяг, попытался взять ситуацию под контроль. Шагнул вперед, нервно поправляя съезжающее пенсне.

— Д-доброго дня, — начал директор, стараясь придать голосу начальственный металл. — Мы прибыли по официальному…

Договорить ему не дали. От дальней стены отделилась фигура. Семен надвигался по проходу, тяжело впечатывая подкованные сапоги в доски и на ходу вытирая руки о засаленный кожаный фартук.

Директора он попросту проигнорировал, мазнув по нему и съежившемуся клерку презрительным взглядом.

Остановившись в трех шагах, бородач по-хозяйски упер руки в бока. Красные с похмелья глаза сузились.

— Сенька? — выплюнул он, скривив губы. — Вырядился-то как. В чье пальто влез, гнида? А ну, скидай барскую шкуру, пока с тебя твою собственную не спустили!

— Шкуру, значит, — протянул я. — Думаешь я забыл? — усмехнулся я. — Рогожей прикрыть хотел?

Семен осекся.

— В канаву у моста скинуть? — чеканил я каждое слово. Фразы разлетались над слесарным участком. — Не убили, а сбежал, мол… мало ли их сбегает, сироток этих. Одним больше, одним меньше.

Взгляд сместился на застывшего у соседних тисков второго мастера.

— А ты, Федор, на каторгу за него пойдешь?

Федор попятился, сшиб спиной стойку с инструментами и затравленно замотал головой, вжимаясь в кирпичную стену. Он все вспомнил.

Лицо Семена пошло багровыми пятнами. Он был загнан в угол.

— Убью, падаль! — рыкнул бородач.

И рванул вперед. Широкое плечо ушло назад, кулак с въевшейся окалиной взмыл в воздух, метя прямо мне в голову.

Я сделал шаг в сторону и скомандовал:

— Давай!

Рябой шагнул наперерез. Широкая ладонь намертво перехватила летящий кулак.

Бородач охнул и дернулся, попытавшись вырвать руку. Бандит лишь усмехнулся, крутнул кисть на излом и с размаху впечатал противника лицом в промасленные доски верстака. Железные заготовки со звоном брызнули на пол. Следом обрушился короткий удар. Семен жутко завыл, пуская кровавые слюни на стружку.

Владимир Феофилактович вздрогнул. Пенсне сорвалось с носа педагога, повиснув на шнурке.

— Арсений… — пролепетал директор, нервно отступая на шаг. — Может, лишнее?

Отвечать я не стал. На лице не дрогнул ни один мускул.

Вжавшийся в кирпичную стену Федор внезапно отмер. Животный страх за собственную шкуру толкнул его на отчаянный шаг.

— Братцы! — истошно взвизгнул он, срываясь на фальцет и указывая на нас трясущимся пальцем. — Наших бьют!

По мастерской прокатился ропот. Десятки мужиков шагнули вперед. В мозолистых руках угрожающе качнулись молотки и стальные прутья.

Из полумрака кузни, расталкивая толпу плечами, выступил Кузьмич. Черный от копоти гигант окинул взглядом распластанного Семена, а затем перевел тяжелый взор на остальных. Пудовая кувалда со звоном опустилась на ближайшую наковальню, перекрывая гул станков.

— А ну, остыли! — рыкнул кузнец. — Давно пора эту гниду проучить. Сам напросился.

Мужики переглянулись и нехотя опустились. Толпа замерла, образовав вокруг нас пустое пространство.

Рябой продолжал работать методично. Без суеты. Короткий замах — глухой удар.

Семен перестал скулить, окончательно обмякнув на досках и оставляя на верстаке багровые пятна. Я же просто стоял и наблюдая за возвращением долга.

Семен харкнул кровью и попытался перевернуться, но Рябой лишь небрежно, всей тяжестью туши вдавил его обратно.

— Арсений… помилуйте, — пролепетал Владимир Феофилактович, делая неуверенный шаг вперед. Педагог судорожно вцепился в дужку пенсне, не вынося вида чужих страданий. — Он же покалечит… Может, довольно?

Пришлось покачать головой.

— Все в рамках закона, — ровно произнес я, не повышая голоса. — Пьяный мастеровой посмел броситься с кулаками на делегацию приюта.

Взгляд сместился на побелевшего клерка. Письмоводитель мелко трясся, готовый в любую секунду рвануть к дверям за городовыми.

— Ведь так, уважаемый? — припечатал я. — Мой человек лишь пресек нападение. Вы же сами все видели.

Крючкотвор судорожно сглотнул и часто-часто закивал, признавая удобную правду. Рябой за спиной коротко, довольно хмыкнул.

Резкий, оглушительный звон удара в рельс разорвал тишину.

Шепотки мгновенно оборвались. Даже приводные ремни под потолком, казалось, зашуршали тише. Работяги шарахнулись в стороны.

На верхней площадке металлической лестницы, ведущей из застекленной конторы, выросла сухая фигура. Игнат Сидорович Карежин. Старший мастер спускался неспешно.

Управляющий остановился в трех шагах от нашей группы. Глянул на воющего Семена, мазнул по невозмутимому Рябому, задержался на перепуганном законнике. Наконец, взор Карежина уперся в меня.

Старик вряд ли узнал во мне прежнего забитого Сеньку.

— Что за цирк на моем производстве? — Голос управляющего прозвучал негромко, но отчетливо ударил по ушам.

И тут, взяв в себя в руки, вышел вперед Владимир Феофилактович.

— Новый директор приюта князя Шаховаского, Владимир Феофилактович, насчет воспитанников наших. Предлагаю пройти в ваш кабинет и там все обсудить.

Игнат Сидорович смерил нашу процессию колючим взглядом, круто развернулся и молча зашагал к железной лестнице. Пришлось кивнуть своим, чтобы остались на месте. И мы втроем: я, Владимир Феофилактович и законник двинулись за ним следом.

Захлопнувшаяся створка конторской двери отсекла фабричный визг, превратив его в глухой рокот. Застекленная будка нависала над производством. Подойдя к мутному окну, я бросил взгляд вниз. Не верилось, что еще несколько месяцев назад сам глотал там стальную крошку, ожидая очередной зуботычины от Семена.

Карежин грузно опустился на стул за массивным столом, заваленным накладными. Сцепив узловатые пальцы на животе, старик вопросительно вскинул седую бровь.

Владимир Феофилактович дернул воротник поношенного пальтеца. Педагогу явно не хватало воздуха в тесном кабинете, однако шаг вперед он сделал твердо.

— Директор приюта князя Шаховского. — Его голос поначалу дрогнул, но тут же окреп. — Мы прибыли за расчетом. Мастерская незаконно удерживает жалование воспитанников за прошедшие месяцы. Извольте погасить задолженность.

Управляющий усмехнулся.

— Директор, значит? Уговор у мастерской имелся с Мироном. Ему в руки я деньги и отсчитывал. А то, что он больше не приходит — исключительно его забота.

Старик пренебрежительно хмыкнул, откидываясь на спинку кресла.

— Вас же, господин хороший, я впервые вижу. Долгов за нами нет. Скажите спасибо, что вообще терпим эту малолетнюю рвань у станков. Ежели вообще надумаю оставить ваших щенков.

Письмоводитель вцепился в кожаную папку. Владимир Феофилактович замер, обескураженный откровенной ложью.

— Вот мы и пришли вместо прошлого директора.

Карежин недовольно сморщился, словно отгоняя назойливую муху.

— Ты куда лезешь, щенок, пока взрослые говорят? — процедил управляющий, брезгливо дернув кистью. — Брысь отсюда!

— Арсений Иванович Тропарев. Официальный воспитанник тайной советницы Анны Францевны Адельсон, главы попечительского совета приюта. И здесь нахожусь с ее согласия.

Спесь сошла с лица Карежина за долю секунды. Спина старика дернулась, отлипая от кресла. Пальцы управляющего нервно дрогнули, потянувшись к пустой чернильнице.

— Прессу изволили читать? — обронил я, делая шаг к столу. — «Петербургский листок»? Власа Дорошевича? Там писали недавно о приюте.

Карежин судорожно сглотнул.

— Представьте картину, Игнат Сидорович. Столица просыпается, а на первой полосе красуется аршинный заголовок: «Купец Глухов наживается на сиротах. Украденный хлеб и бесплатный труд».

Старик вскинулся, едва не опрокинув пресс-папье. Землистый оттенок лица сменился пунцовым.

— Хозяин тут при чем⁈ — рявкнул он, брызнув слюной. — Уговор с Мироном я лично заключал!

— Газетчики разбираться не станут. — Ладонь опустилась на сукно столешницы, намертво фиксируя внимание цеховика. — На воротах крупными буквами выбита фамилия Глухова. Такой скандал выйдет. Ему руки больше никто не подаст. А он начнет разбираться, как же так вышло, — оскалился я.

Воздух со свистом вырвался сквозь стиснутые зубы управляющего.

Короткий кивок письмоводителю.

Клерк шагнул вперед. На стол с сухим шелестом легла плотная бумага. Рядом звякнуло перо.

— Десять рублей в месяц за каждого, — с ходу обозначил я планку, не давая ему опомниться.

— Ополоумел? — взвился управляющий, хватаясь за воротник. — Рубль! И то из милости! Они половину заготовок в брак пускают!

— Восемь.

— Два! Я их похлебкой в обед кормлю!

— Семь рублей. Плюс по пятерке закрытия долга за прошедшие полгода.

Сухие пальцы Карежина впились в подлокотники кресла. Торг шел за каждую копейку, словно на рынке.

— По старым долгам дам три, — процедил старик, сверля меня злым взглядом. — За новые месяцы — четыре. И ни грошом больше.

— По семь рублей. И по пять за старые долги, — отрезал я. — Иначе завтра утром я вместе с мадам Адельсон иду к приставу.

Игнат Сидорович опустил голову, признавая поражение. Он дернул подбородком, соглашаясь на условия. Письмоводитель тут же обмакнул перо в чернильницу, торопливо заполняя бумагу.

Металлическое перо в последний раз скрипнуло по плотному листу. Клерк щедро посыпал его песком, сдул излишки и пододвинул готовый акт на середину зеленого сукна.

Карежин даже не шелохнулся.

— Подписи не поставлю, — отрезал старик, вжимаясь в спинку кресла. — Права не имею.

Владимир Феофилактович возмущенно подался вперед. Короткий жест ладонью заставил директора остановиться и проглотить готовые сорваться с губ слова.

— Подобные договоры сам Глухов визировать изволит. — Фабрикант упрямо вздернул седую голову. — Нет у меня возможности. Лист Илье Абрамовичу передам. Он сам к вам пожалует.

Не врет.

Половинчатый итог тоже устраивал.

— Принимается.

Письмоводитель шумно выдохнул, обрадовавшись развязке. Но расслабился он рано.

— Однако до тех пор, пока документа с подписью господина Глухова у нас не будет, ни один воспитанник приюта здесь работать не станет. Мы уводим людей.

Карежин вскинулся. Моментальная потеря рабочих рук ему не понравилась.

— Работы и так много, а их и так не было две недели!

— Лишний повод поторопиться. — Мой тон не допускал никаких возражений. — Ждем Илью Абрамовича.

Челюсти фабриканта отчетливо клацнули. Загнанный в угол, старик громко заскрипел зубами от бессилия, понимая, что бесплатная рабочая сила утекает сквозь пальцы.

— Передам, — процедил Игнат Сидорович, признавая ультиматум.

Створка конторы со стуком распахнулась, впуская внутрь гул тяжелых станков.

Железные ступени коротко лязгали под сапогами. Оказавшись на нижнем ярусе, пришлось выразительно скосить глаза на шагающего рядом директора.

Владимир Феофилактович уловил. Педагог судорожно выдохнул, расправил узкие плечи и шагнул прямо в центр пролета.

— Воспитанники приюта! — Голос интеллигента ударил по кирпичным сводам непривычным металлом, легко перекрывая визг станков. — Пока купец Глухов не подпишет бумагу, ноги вашей здесь не будет. Марш в приют!

Мальчишки тут же вскинулись. Напильники со звоном полетели в ящики. Сироты торопливо сбились в стайку и двинулись к воротам.

Суровые мастеровые молча расступались, давая пацанам дорогу. Никто не бросил в спину ни единого кривого слова. Взрослые мужики, переговариваясь вполголоса, с явным уважением поглядывали на нас.

Наверху, за мутным стеклом нависающей конторы, неподвижно застыла сухая фигура Карежина. Управляющий бессильно взирал вниз, наблюдая.

Улица встретила нас колким ветром. Вытащив из внутреннего кармана сложенный вдвое лист бумаги, я развернул плотную страницу.

— Начало положено, — констатировал факт. — Идем дальше, Владимир Феофилактович.