Глава 13

Глава 13

Следующей значилась Боровая улица.

На проспекте мне удалось перехватить двух лихачей. Взлетев на подножку пролетки, я махнул рукой. Полозья саней взрезали укатанный снег, Петербург замелькал серыми фасадами, стремительно сокращая расстояние до нужного квартала.

Домчали нас быстро. Две пролетки остановились у мрачной подворотни. Облезлая штукатурка на кирпичных стенах соседствовала с черной копотью.

Здесь не было красивых вывесок. Найти ватную фабрику Тарачкова помог непрерывный, вибрирующий гул и белесый налет. Обойдя скрипящие подводы с тюками, наша группа шагнула прямо в распахнутые двери цеха.

В горло немедленно набилась сухая хлопковая взвесь. Пыль висела в воздухе сплошной пеленой, оседая. Рабочие у чесальных машин напоминали оживших снеговиков. Из-за грохота механизмов люди общались короткими выкриками, то и дело заходясь сиплым, рвущим легкие кашлем.

Среди взрослых фигур мелькали детские силуэты. Возле одного из прессов трудились пятеро пацанов из приюта. Их лица покрывал серый пух, а веки покраснели. Один из мальчишек, надрывно харкая, вытирал слезящиеся глаза рукавом. Да и других детей хватало.

Владимир Феофилактович остановился у порога. Пальцы директора до хруста впились в деревянный косяк. При виде представшего перед нами зрелища на лице директора мелькнуло сначала возмущение, а потом и ярость.

Хозяин производства обнаружился у весовой платформы. Тучный фабрикант в расстегнутой жилетке орал на учетчика, брызгая слюной и смахивая труху с плеча.

Наша делегация приблизилась вплотную. Сивый и Васян молча встали по бокам, оттесняя снующих мимо рабочих.

— Господин Тарачков! — Голос Владимира Феофилактовича сорвался, прорезая цеховой шум. Директор шагнул к весам, не обращая внимания на летящую пыль. — Директор сиротского приюта князя Шаховского.

Фабрикант осекся, смерив нас тяжелым взглядом.

— Вы кто такие? Как сюда пролезли⁈ — гаркнул купец, надвигаясь на педагога. — Пошли вон с моей земли!

— Извольте выплатить жалованье за прошлые месяцы и нынешний! — Педагог ткнул пальцем в сторону кашляющих пацанов.

Тарачков расхохотался.

— Жалованье? Да эти оборвыши мне половину сырья своими культяпками перепортили! Уговор оформлялся с Мироном, с него и трясите. Ни гроша не получите! Вон отсюда, пока я сторожей с дубьем не кликнул!

Спорить с идиотом было бессмысленно. Оценив количество легковоспламеняющейся взвеси, пришлось сделать полшага назад.

— Спички есть? — крикнул я Рябому.

— Ну найдутся, — помедлил он.

— Так подожги! Только аккуратно!

Рябой шагнул вперед и неспешно сунул руку в карман штанов.

Достал коробок и чиркнул. Желтый язычок пламени ярко вспыхнул прямо посреди забитого пылью помещения.

Смех Тарачкова оборвался. Лицо дельца стремительно посерело.

Рябой равнодушно прикрыл огонек огромной ладонью, делая вид, что пытается прикурить папиросу. Пламя слегка качнулось. Купец попятился, вжимаясь спиной в деревянный столб весов.

Письмоводитель уловил момент. Почуяв страх жертвы, клерк преобразился. Вынырнув из-за плеча директора, законник с громким щелчком раскрыл кожаную папку.

— Нарушение пожарного устава от Городской думы, — монотонно завел чиновник, отчеканивая каждый параграф, как удар молотка. — Угроза уничтожения соседних строений. По совокупности это тянет на немедленное опечатывание цехов до прибытия пожарной инспекции.

Спичка в пальцах Рябого продолжала гореть.

— А дела бумажные они долгие, — добавил я, глядя на фабриканта. — Возвращаем долги, господин Тарачков?

Владелец судорожно замотал головой. Дрожащими пальцами рванул пуговицы на жилетке, выуживая из внутреннего кармана пухлый бумажник.

— Т-тут… ровно сто рублей, — просипел купец, торопливо отсчитывая ассигнации на деревянную платформу весов. — Забирайте своих щенков и уходите!

Владимир Феофилактович сгреб деньги. Развернувшись к приютским мальчишкам, педагог махнул рукой.

— Бросайте работу! И в приют! Живо!

Рябой одним коротким выдохом погасил пламя, отправляя спичку обратно в коробок.

Оказавшись за воротами хлопковой фабрики, Владимир Феофилактович тяжело привалился спиной к обледенелой кирпичной кладке. Директор жадно, со всхлипами глотал стылый уличный воздух, прочищая забитые трухой легкие.

Достав из-за пазухи сложенный вдвое лист, я развернул плотную бумагу. Рядом тяжело дышал письмоводитель, вытирая слезящиеся глаза грязным платком.

— Второй есть, — констатировал я. Окинул взглядом оставшиеся адреса. Выбор пал на самую крупную дичь в этом районе. — Идем дальше. Боровая, шестьдесят девять. Товарищество Богданова.

Рябой, вынырнув из подворотни, свистом тормознул две проезжающие мимо пролетки. Плюхнувшись на жесткое сиденье, я вынужден был запахнуть воротник пальто — ветер с Невы пробирал до костей.

Трехэтажный кирпичный корпус табачной империи Богданова подавлял своими масштабами. Из исполинских труб в свинцовое небо безостановочно валил густой, тяжелый дым. Над коваными чугунными воротами красовался гигантский золоченый вензель: «Поставщик Двора Его Императорского Величества».

Сперва путь лежал в контору. Парадное крыльцо встретило тишиной, теплом и натертым мастикой паркетом. Внутри за дубовыми барьерами скрипели перьями сытые клерки. Услышав требование позвать руководство, старший приказчик снисходительно хмыкнул, не отрываясь от гроссбуха:

— Управляющий на фабрике изволят находиться. Коли дело срочное — туда и ступайте.

Пришлось выйти во внутренний двор и толкнуть тяжелую, обитую железом дверь.

Гортань моментально облепило горечью. Желтовато-бурая табачная взвесь висела сплошным туманом, сквозь который тускло пробивался свет газовых рожков. Огромный зал гудел от сотен женских голосов и стука деревянных колодок. За длинными рядами столов работницы крошили листы и скручивали папиросные гильзы.

Директор стянул запотевшее пенсне, лихорадочно вытирая стекла рукавом. Сощурившись, он принялся вглядываться в человеческий муравейник.

— Вон там… — хрипло выдавил Владимир Феофилактович.

В самом конце ряда сгрудились наши двенадцать девчонок из приюта.

Не успели мы сделать и десятка шагов, как ритм работы за их столом сбился.

Тринадцатилетняя Настька судорожно глотнула отравленный воздух, закатила глаза и мешком осела на заплеванный пол. Соседки по скамье даже не попытались ей помочь — лишь боязливо вжали головы в плечи.

— Чего встали⁈ — разорвал гул зычный крик.

Из-за штабелей с картоном вынырнул плотный мужчина в дорогом суконном сюртуке в окружении двух мастеров. Подлетев к упавшей девочке, управляющий брезгливо пнул ее носком сапога.

— Опять бабья дурь! — гаркнул он. — Оттащите ее в коридор, пусть на сквозняке отлежится! Работайте!

Кровь хлынула в лицо Владимира Феофилактовича, заливая щеки багровым румянцем. Педагог рванулся вперед, грубо отшвырнув с пути замешкавшегося мастера.

— Дурь⁈ — Учитель навис над управляющим. Голос директора сорвался на вибрирующий от ненависти рев. — Вы здесь детей губите, мясник!

Фабрикант отшатнулся, однако растерянность мгновенно сменилась наглой усмешкой.

— Да ты кто таков, чтоб здесь на меня глотку драть? — оскалился он.

— Я директор сиротского приюта князя Шаховского! Под суд вас отдам! Всю городскую инспекцию сюда притащу!

Управляющий расхохотался, уперев руки в бока.

— Под суд? Меня⁈ Мы поставщики императорского двора! У нас такие покровители в министерствах сидят, что твоя инспекция на порог сунуться не посмеет. Кто вам поверит, оборванцам? Эй, охрана! Вышвырните их на мостовую!

Письмоводитель шагнул вперед и набрал в грудь воздуха.

Пришлось жестко перехватить его за локоть, останавливая.

Одного взгляда на самодовольную, напыщенную физиономию управляющего хватило сполна. Непробиваемый идиот. Этот глупец искренне верил в собственную неуязвимость. Начнешь давить — упрется рогом. Выбивать из него деньги здесь и сейчас — пустая трата времени.

— Уходим, — ровным тоном скомандовал я.

Владимир Феофилактович замер.

— Арсений… но как же долг?

— Забираем детей и уходим, — жестко отрезал я, отсекая любые возражения. — С идиотами сделок не ведут.

— Что… — протянул управляющий, а я даже глазом не моргнул. Но вот стоящие рядом мастера переглянулись и даже усмехнулись аккуратно.

Учитель сглотнул, бросил испепеляющий взгляд на фабриканта, но спорить не посмел. Наклонившись, педагог бережно поднял на руки бесчувственную Настьку. Девочки торопливо побросали работу и устремились к выходу, надевая теплую одежду.

Наша делегация покидала табачную империю без единого выбитого рубля, но и черт с ними.

Приведя на улице Настьку в себя, мы отправили их в приют, а сами двинулись дальше.

Развернув лист, я невольно прищурился из-за летящего с неба снега. Следующий адрес располагался в двух кварталах.

— Братья Жуковы. — Вместе со словами изо рта вырвалось облачко пара. — Мыловаренный и салотопенный заводы. Идем пешком.

Огромная территория завода Жуковых напоминала крепость. Высоченный забор из почерневшего кирпича скрывал внутренний двор, откуда непрерывно валил густой едкий пар. Возле распахнутых ворот толпились ломовые извозчики.

Мы втиснулись в узкий проход между телегами, уставленными деревянными бочками.

Ориентироваться здесь оказалось невозможно. Ни вывесок, ни указателей. Из приземистого здания справа доносилось шипение, перекрывающее голоса рабочих. Наша делегация двинулась на звук.

Стоило толкнуть тяжелую, разбухшую от влаги дверь, как гортань моментально обожгло. Зал представлял собой адскую кухню. Над огромными чугунными котлами поднимались клубы пара. Полуголые мужики в фартуках орудовали длинными шестами, перемешивая варево. Склизкий пол покрывал слой мыльной пены.

Никто не обратил на нас ни малейшего внимания. Пришлось перехватить за плечо пробегающего мимо мужика с пустым ведром.

— Где начальство⁈ — гаркнул ему прямо в ухо, перекрывая рев.

Работяга вытаращил на нас глаза, непонимающе моргнул и ткнул грязным пальцем в сторону возвышения в конце цеха. Там, за деревянной перегородкой, виднелся силуэт конторщика.

Двинувшись вдоль кипящих чанов, Владимир Феофилактович внезапно остановился. Вцепился в мой рукав, указывая в сторону.

Возле сточной канавы, счищая лопатками грязный налет с остывающих бочек, копошились трое наших мальчишек. Они работали без рукавиц. Их предплечья были желтыми. Едкая щелочь методично разъедала кожу.

Учитель рванулся к конторке, не разбирая дороги. Поскользнувшись на мыльной луже, директор чудом удержался на ногах, налетев грудью прямо на дощатую перегородку.

— Кто здесь управляет⁈ — взревел он, колотя по стойке.

Из-за конторки нехотя поднялся лысеющий мужчина с густыми бакенбардами. Делец брезгливо стряхнул невидимую пылинку с суконного рукава, оценивающе оглядывая нашу процессию.

— Чего глотку дерешь? — лениво процедил он, доставая из кармана серебряный портсигар. — Здесь частное производство. Благотворительность по пятницам выдаем. Проваливайте.

Владимир Феофилактович шагнул за перегородку, и указал рукой в сторону воспитанников.

— Это сироты из приюта Шаховского! — Учитель трясся от ярости. — Вы им жалованье не платите полгода! Они вон все в волдырях уже!

Мужчина скривился.

— Издержки ремесла, — хмыкнул он, отводя взгляд. — Не нравится — забирайте своих выродков. А денег не дам. Хозяева в Москве. Идите жалуйтесь хоть полицмейстеру.

Делец собирался отвернуться, но письмоводитель внезапно преградил ему путь. Почувствовав вкус крови, решил отыгрывать свою роль, да и я не мешал.

— Санитарная комиссия Городской думы постановила, — монотонно завел крючкотвор, чеканя каждое слово, — что имеет место нарушение норм содержания химических веществ. Угроза эпидемии. Завтра утром сюда нагрянет инспекция. Опечатают все.

Я выступил из тени, закрепляя эффект.

— Простой цехов обойдется дороже. А мы ведь дойдем и до полицмейстера, и выше, — ровный тон резал фабричный гул. — Расскажем покупателям, что элитное мыло варится вперемешку с детским гноем. Не видно там на коже, желтая она или гной. Решай, пока мы не вышли за ворота.

Управляющий набычился. Желваки заходили ходуном. Оценив риски, он вытащил из кармана огрызок карандаша и торопливо набросал цифры на клочке картона. Свистнув пробегающего мимо подручного, мужчина сунул ему записку.

— Бегом в контору! Скажи выдать по счету немедленно.

Вскоре запыхавшийся рабочий приволок холщовый мешочек. Фабрикант вытряхнул на доски ровную стопку ассигнаций вместе с горстью серебра.

Владимир Феофилактович сгреб деньги, глядя на начальника цеха.

— С этого дня жалованье воспитанникам станете выплачивать ежемесячно, — отчеканил директор, указывая тростью на застывших в стороне мальчишек. — И чтобы к котлам едким больше не ставили.

Мужчина лишь глухо зарычал, отворачиваясь к своим гроссбухам.

Получив деньги и выведя детей на улицу, команда начала работать как единый, безжалостный механизм. Страх перед фабрикантами исчез.

На Воронежской улице мы ворвались в ткацкую мануфактуру Кожевникова под оглушительный вой мюль-машин. Дети, и не только наши воспитанники, ползали прямо под ныряющими стальными гребнями. Письмоводитель, набравшийся наглости, бесцеремонно сгреб со стола надсмотрщика штрафные книги. Одного упоминания закона восемьдесят шестого года о незаконном присвоении штрафного капитала хватило, чтобы управляющий раскошелился в страхе перед жандармами. Даже спорить не пришлось.

На Разъезжей улице в лицо ударил стук печатных прессов. Возле касс со шрифтами суетились пацаны с въевшейся в кутикулы черной краской. Увидев эти испачканные свинцом ладони, я моментально вспомнил Грачика, харкающего черной слюной на чердаке. Ввалившись в контору прямо перед сдачей крупного тиража, мы пригрозили забрать наборщиков у Шмидта. Риск неустоек склонил его к выплатам, как и двадцать минут криков и споров. Долг отсчитывали прямо на крышке станка.

Цех по сигарам на Клинском проспекте сдался без единого удара. Дети крутили дорогие сигары, впитывая никотин через поры. Одно упоминание имени миллионщицы Морозовой и угроза пустить слух о сиротах, больных туберкулезом, заставили хозяина выгрести кассу до дна. Репутация стоила дороже.

Владимир Феофилактович лично распахнул тяжелые двери, пропуская на заснеженную улицу последнюю партию освобожденных девчонок. Кожаная папка в руках письмоводителя приятно оттягивала руку, однако праздновать окончательную победу не приходилось. В листе оставалась финальная, самая крупная цель.

Пролетка остановилась у монументальных кованых ворот на Лиговском проспекте. Чугунолитейный гигант Франца Сан-Галли подавлял своими масштабами, раскинувшись на целый квартал. На проходной дежурили крепкие, вышколенные охранники, под полами сюртуков которых отчетливо угадывались кобуры.

Миновав кордон, мы погрузилась в настоящий индустриальный ад.

Жар печей бил в лицо упругой волной. Воздух дрожал от раскаленного марева. Снопы ослепительных искр с шипением взлетали под самые своды, осыпаясь на почерневшие спины рабочих. Грохот стоял такой, что закладывало уши. Среди этого пекла, сгибаясь под весом неподъемных корзин со шлаком, сновали щуплые фигурки подростков.

Хозяин местной империи заседал в Городской думе.

Здесь требовался совершенно иной инструмент.

Просторный кабинет управляющего на втором этаже нависал над цехами словно капитанский мостик, отсекая фабричный грохот двойными стеклами. Массивные дубовые панели, глубокие кожаные кресла, хрустальный графин на столе. Холеный господин в дорогом английском сюртуке брезгливо разглядывал нашу процессию, чувствуя за спиной колоссальную поддержку работодателя.

— Я сам, — шепнул мне директор и двинулся вперед, оставляя нас у порога, и заговорил пугающе ровным, тихим тоном, заставляя собеседника прислушиваться.

— Директор сиротского приюта князя Шаховского, — представился учитель. — Цель нашего визита предельно ясна. Удержанное жалованье за труд малолетних воспитанников.

Управленец снисходительно усмехнулся, откидываясь на спинку кресла.

— Уговор заключался с вашим предшественником. Господин Франц Карлович не несет ответственности за сбежавших казнокрадов. Ступайте в полицию.

— Оставьте эти сказки для квартальных надзирателей, — ледяным тоном перебил Владимир Феофилактович. Взгляд педагога из-под стекол пенсне буквально пригвоздил чиновника к месту. — Ваш хозяин — гласный Городской думы. Человек государственных масштабов. И вдруг такой досадный недосмотр. Десятки сирот гнут спины в пекле. Предположу, что учет смертности и увечий среди детей на вашем производстве поистине удручает.

— Вы меня что, пугать вздумали? — управляющий скривил губы. — Да Франц Карлович любого репортера в бараний рог скрутит. Пошли вон.

— О нет! Мы говорим о политических оппонентах в самой Думе. Представьте их восторг, когда им на стол лягут неопровержимые доказательства использования рабского детского труда. — Директор чуть склонил голову. Скандал выйдет на министерский уровень.

Усмешка сползла с лица холеного управленца. Политические стервятники действительно сожрут Сан-Галли с потрохами за подобный прокол.

— К чему лишние потрясения? — Владимир Феофилактович изящно развел руками, предлагая выход. — Мы видим абсолютно взаимовыгодный исход. Вы возвращаете удержанные средства. А попечительский совет в лице тайной советницы Адельсон публикует официальную благодарность. Учреждение благотворительной «именной стипендии завода Сан-Галли» для талантливых сирот. Да и было бы ради чего спорить. Не такие уж большие деньги для вас.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Управляющий долго сверлил взглядом невозмутимого педагога.

— Браво, идея действительно изящная и Францу Карловичу придется по вкусу. И не забудьте про благодарность. — Управляющий выдвинул ящик стола, доставая ключи от сейфа.

Десять минут — и вопрос был решен.

— Вы молодец Владимир Феофилактович, растете, не ожидал.

Директор выпрямил спину и смутился.

— Ну, должен же я не только учить, но и сам учиться, — тихо произнес он.

Студеный вечерний ветер ударил в лица, стоило покинуть раскаленную территорию завода Сан-Галли.

Владимир Феофилактович остановился и поправил съехавшее пенсне, глядя на завод.

— Мы выбили деньги, Арсений, — глухо произнес он. Взгляд педагога потемнел. — Но такая работа — это адский труд. Они недолго протянут. Это бойня. Все, что я сегодня видел. Я даже и предположить не мог.

Пришлось согласно кивнуть.

— Ради этого и запускаем свои мастерские, заберем тех, кто остался.

Учитель шагнул ближе, вцепившись напряженными пальцами в сукно моего пальто.

— А как же остальные⁈ — сорвался он, повышая голос. — Сотни, тысячи детей! Нужно писать в Городскую думу, в газеты! Поднимать общественность, требовать немедленного запрета детского труда!

Письмоводитель, опьяненный недавними юридическими победами, горячо поддержал порыв:

— Готов составлять прошения! Совершенно безвозмездно! Обосную каждую бумагу параграфами так, что ни один чиновник не отвертится!

Стоящие поодаль Васян с Сивым переглянулись. Рябой лишь криво осклабился, вытаскивая из кармана папиросу и пряча огонек спички в широких ладонях.

Шумно выдохнув облачко пара, пришлось осадить интеллигенцию.

— Помочь всем невозможно, Владимир Феофилактович. Кому вы собираетесь писать? Людям, которые этими же заводами и владеют?

Педагог открыл рот для возражения, но аргументы закончились, не начавшись.

— Предположим, чудо свершилось, — продолжил я, начав загибать пальцы. — Запретили детский труд. В столице проконтролировали. Знаете, что произойдет? Заводчики просто перенесут цеха в ближайшие поселки, куда ни один инспектор не сунется. Или подчинятся закону и выкинут детей на мостовую. Куда они пойдут?

Директор промолчал, растерянно моргая.

— Сдохнут от голода, — буднично ответил за него Рябой, выпуская дым.

— Именно, — короткий кивок в сторону бандита. — Пацаны пойдут резать кошельки. Девчонки станут продавать себя за кусок хлеба. Фабрика — это ад, но там они получают хоть копейку и не пухнут с голоду. Иной альтернативы для них ее не придумано.

Слова падали тяжело.

— Сил изменить это у нас нет. Бросим свои начинания, разобьем лоб о закрытые двери и потеряем все. Сначала нужно поднять приют. Показать, что можно жить иначе. Это уже станет победой.

Плечи интеллигента опустились. Запал праведного гнева потух.

— Вы, вероятно, правы, Арсений, — тихо произнес директор, разжимая пальцы на моем рукаве. — Как всегда, правы.

— Влияние и статус — дело наживное, — добавил я. — Обзаведемся реальным весом в обществе, тогда и посмотрим, чего и как. Не все сразу, Владимир Феофилактович. Пойдемте домой.