Глава 14

Глава 14

Владимир Феофилактович встрепенулся, возвращаясь к насущным делам. Забрав у законника пухлую папку с записями, директор полез в карман и, достав деньги, отсчитал оговоренный гонорар.

— Ваша оплата. Отработали на совесть. — Владимир Феофилактович протянул купюры переминающемуся от холода молодому мужчине.

Крючкотвор проворно сгреб ассигнации. Спрятав куш за пазуху, законник коротко кивнул и, семеня по насту, растворился в метели.

Очередь дошла до Рябого, он переминался рядом, надвинув картуз на самые брови. Я залез в карман, вытащил оттуда красную десятирублевую банкноту и шагнул к нему, протягивая. Широкая ладонь накрыла бумагу. Смяв червонец, громила сунул заработок в карман куртки. Изрытое шрамами лицо исказила усмешка.

— Занятно с тобой, Пришлый, — прогудел бандит. — Лучше, чем под Козырем ходить. Отродясь не думал в иисусики заделаться. Сирот спасать…

— Привыкай. Дела разные будут.

Рябой усмехнулся и, кивнув, зашагал к проспекту. На набережной остались свои. Васян выскочил на мостовую и пронзительным свистом тормознул извозчика. Розвальни скрипнули полозьями у тротуара. Рыжий здоровяк первым запрыгнул внутрь, утягивая за собой Сивого. Парни потеснились под пологом, освобождая место.

Владимир Феофилактович подошел к экипажу и ухватившись за облучок, тяжело подтянулся, рухнув на сиденье рядом с пацанами. Я занял место с краю и хлопнул по спинке:

— Трогай! К Шаховскому приюту!

Лошадь фыркнула, увлекая сани сквозь падающий снег. Полозья скрежетали по укатанному насту. Петербург жил своей привычной суетливой жизнью.

Васян толкнул локтем Сивого и начал делиться впечатлениями:

— Видал, как малявки у котлов корячатся? У меня и то спокойней было. Хоть воздухом дышал.

Сивый сурово кивнул, потирая бедро.

— Каторга как есть. За копейку шкуру снимают.

Владимир Феофилактович сидел молча, уставившись на парней. Он безостановочно теребил рукав, переваривая случившееся.

— Мелочь осталась, — глухо произнес директор, перекрывая скрип экипажа. — Лавочники, пара прачечных да бани. Туда сам схожу. Управлюсь.

Оценив непреклонность в голосе учителя, я согласно кивнул. Пусть тренируется.

— Как относитесь к театру? — Мой вопрос прозвучал резко.

Учитель вздрогнул. Пенсне съехало на кончик носа.

— К театру? Арсений, опомнитесь. Мы только что вытащили детей из преисподней, а вы заводите светские беседы…

— Именно поэтому, — перебил я собеседника, натягивая шарф повыше. — Нужно дать цель. Стимул вкалывать в наших мастерских. Средства теперь водятся, пора.

Педагог нахмурился, пытаясь уловить суть.

— Деньги будут делиться, как уже говорили, — продолжил я излагать. — Основная часть пойдет в кассу приюта. Остаток раскидаем на именные счета, надо открыть. Или в сейфе хранить. Кошельки сделать, подписать их и туда складывать. Выдадим на руки исключительно в день выпуска. Пусть понимают: работают на свое будущее. Соответственно, и озвучить это необходимо, чтобы знали и понимали, ради чего все. Что они не бессловесный скот, и у них есть будущее. Они люди!

Владимир Феофилактович задумался.

— Плюс грамоты, — добавил я весомый аргумент, загибая палец. — Раз в год десяти лучшим выписываем благодарность. С печатью и подписью. Пусть на стену вешают. Дай им бумагу — они в себя поверят, горы свернут.

— Но при чем здесь театр? — спросил интеллигент.

— Это тоже поощрение, — усмехнулся я. — Раз в три месяца выбираем тот же десяток лучших. По учебе и работе, дисциплине. И везем их на настоящий спектакль. Что они видели-то в своей жизни? Вот и увидят, как люди живут. Чем занимаются, к чему стремиться надо. Они жилы ради этого рвать будут. Учиться и пахать.

Владимир Феофилактович шумно выдохнул. Морщины на лице педагога разгладились, уступая место воодушевлению.

— Поразительно… — прошептал директор, забыв про мороз. — Изумительный подход! Воспитание через труд и приобщение к прекрасному! Вы предлагаете дать им надежду!

— Значит, договорились. — Заметив впереди знакомые очертания нужного перекрестка, я подвел итог: — В ближайшее время и организуем первый выезд. Заодно покажем, как преображаются сироты под нашим руководством.

«Да и моих пора выводить», — промелькнула в голове мысль.

Лошадь тяжело всхрапнула, останавливаясь у знакомой кованой ограды приюта. Завихрения снега тут же принялись заметать глубокие следы от полозьев. Васян спрыгнул и глухо крякнул, разминая затекшие ноги. Следом выбрался Сивый. Подав руку, помог спуститься Владимиру Феофилактовичу. Педагог грузно ступил на брусчатку, глубже пряча подбородок в поднятый воротник.

Рыжий здоровяк подошел вплотную к калитке, смахнул рукавом налипшую изморозь и трижды ударил по забору. Ждать на пронизывающем ветру долго не пришлось. По ту сторону захрустел снег, звякнул металл. Тяжелая створка открылась. На пороге вырос Ипатыч. Он накинул овчинный тулуп прямо поверх исподнего.

— Вернулись господа хорошие, — хмыкнул он, зябко переступая в подшитых валенках.

Коротко кивнув, мы шагнули во внутренний двор. Ипатыч с лязгом задвинул тяжелый засов. Владимир Феофилактович, шаркая ботинками по насту, молча направился к крыльцу.

Васян размял затекшие плечи, собираясь нырнуть в тепло.

— Старку перевезти не забыл? — окликнул я здоровяка.

— Да помню я, — отмахнулся он, натягивая картуз. — Сейчас еще Упыря со Спицей выдерну, и сгоняем за лудильщиком. До ночи управимся.

Рыжий рванул в приют, утягивая за собой Сивого.

Оставшись в одиночестве посреди заснеженного двора, я прикинул дальнейшие планы.

Можно было просто пойти отдохнуть, но как-то не хотелось, да и об обещанных шахматах вспомнил, а еще саквояж надо.

Выйдя за ворота, я вновь окунулся в суету. Мороз крепчал. Прохожие кутались в поднятые воротники, из-под копыт ломовых лошадей летела грязная крошка, а на перекрестках вызванивали вагоны конки.

Подойдя к румяному торговцу горячим сбитнем, я выудил из кармана пятачок. Монета перекочевала в пухлую ладонь.

— Найдется в округе мастерская, где дорожным товаром торгуют? — поинтересовался я, пряча руки глубже в карманы пальто. — Только чтоб на совесть шили, крепко.

Мужик спрятал медяк, осклабившись в густую бороду.

— Коли хорошее — это к швейцарцу Бехли ступайте! На Невском его хоромы, мимо не пройдете. Завсегда первый сорт. Ну а коли совсем простое, то на Апрашку можно или на Сенной, но там совсем дрянь. Любой ванька вмиг домчит.

Поймав ваньку, я отправился на Невский. Полчаса — и добрался.

Стеклянная дверь магазина Бехли отворилась с мелодичным звоном. Дубовые стеллажи тянулись вдоль стен, предлагая покупателям сотни чемоданов, портфелей и баулов. Каждое изделие щеголяло безупречной строчкой. От обилия фасонов рябило в глазах.

Навстречу вынырнул приказчик с напомаженным пробором. Взгляд служащего профессионально скользнул по мне. Мужчина вежливо склонил голову, однако в уголках губ затаилась снисходительная усмешка.

— Чего изволите-с, молодой человек? Тятенька за покупкой прислал? Смотрите, заругает батюшка за такие траты.

Вместо ответа я оперся ладонями о полированную стойку, внимательно изучая витрину.

— Сумка требуется. Дорожная, — ровным тоном очертил я задачу. — В ваших фасонах не разбираюсь. Покажи, что есть крепкого. Чтобы форму держала намертво и замки надежные.

Снисходительность с лица приказчика никуда не делась. Он неспешно подошел к ближней полке, сняв брезентовый баул, обшитый по углам грубой кожей.

— Пожалуйте. Пять рублей-с. Для мелких служащих и студентов вещь самая подходящая.

Проведя пальцами по ткани, я надавил на бок. Стенка легко промялась. Защелки клацнули неубедительно.

— Хлипко, — забраковал я товар, отодвигая баул. — Порвется. Давай прочнее.

Клерк вздохнул, всем видом демонстрируя утомление от капризного мальчишки. Шагнув к застекленному шкафу и достав оттуда саквояж, водрузил на прилавок изделие темно-зеленого цвета с рельефным тиснением. Латунные заклепки блестели под светом газовых рожков.

— Извольте-с. Сорок рублей. Выделка под крокодила, внутри — настоящий марокен. Вещь аристократическая.

Откинув крышку, я заглянул внутрь. Алый сафьян резал глаз.

— Слишком сверкает, — усмехнулся я в ответ. — Мне не форсить. Мне тяжести носить. Чтобы вместительно и без лишнего блеска.

Тут служащий завис, растерянно моргая. Окинув меня более внимательным взглядом, мужчина задумчиво потер подбородок.

— Вместительно… Разве что… Докторский фасон.

Метнувшись в глубь зала, приказчик вынес на свет массивный черный саквояж. Никаких украшений.

— Стальной каркас. — Голос продавца зазвучал с искренним уважением к собственному товару. Продавец с силой постучал костяшками по тугому боку. — А главное, рамочный фермуар-с.

Щелкнув стальным замком, служащий потянул края в стороны. Горловина разошлась, зафиксировавшись.

Заглянув внутрь, я оценил плотную тканевую подкладку и обилие ремешков. Конструкция поражала надежностью. Места навалом. Варя легко распорет днище и вошьет двойное дно. Металлическая рама не даст баулу просесть под весом золота.

— Отлично, — искренне похвалил я работу, захлопывая створки. Замок клацнул. — Сколько?

— Пятнадцать рублей-с.

Достав из-за пазухи деньги, я отсчитал нужную сумму и положил на прилавок. Спесь с лица приказчика окончательно слетела.

— Упаковывать не надо, так заберу, — бросил я, подхватывая саквояж за прочную рукоять. — Подскажешь, где шахматы приличные сыскать?

Служащий озадаченно нахмурился, перебирая варианты.

— Шахматы-с… В Пассаже лавки имеются. На Апраксином дворе кустари режут, но качество там бросовое, не поручусь. — Он вдруг щелкнул пальцами. — Ступайте в Гостиный двор! Зеркальная линия. Игрушечная империя купца Дойникова. Уж там выбор первейший, точно видел.

Дальнейший маршрут повел к торговому сердцу столицы. Впереди вырастал исполинский многоугольник Большого Гостиного двора, раскинувшийся на целый городской квартал. Фасад ослеплял вычурной лепниной, а над центральной колоннадой нависал массивный декоративный купол. На углах здания с сухим электрическим треском разгорались свечи Яблочкова. Ослепительно белое сияние заливало заснеженную брусчатку, безжалостно поглощая тусклые пятна газовых рожков.

Стоило нырнуть внутрь, как по ушам ударил человеческий гомон. Внутри бесконечной двухъярусной галереи шли в разные стороны ряды магазинов. Каменные своды многократно усиливали каждый звук. По плитам фланировала самая пестрая публика. Дамы в собольих манто приценивались к лионским шелкам за огромными витринами. Рядом проталкивались гвардейские офицеры, семенили чиновники с портфелями и жались к массивным колоннам закутанные в пуховые платки крестьянки.

Жестко оттерев плечом очередного цепкого зазывалу, я свернул на Зеркальную линию и пошел по ней, крутя головой. Наконец показалась игрушечная империю купца Дойникова, она сверкала бесконечными рядами фарфоровых кукол и батальонами оловянных солдат. Приблизившись к прилавку, за которым хлопотал седой служащий в нарукавниках, я опустил саквояж на пол.

— Шахматы требуются. Десять гарнитуров.

Старик мгновенно оживился, поправляя очки на переносице:

— О! Нынче вся столица играет, господина Чигорина перед матчем поддерживает! Вам, верно, британский фасон угоден?

На зеленое сукно легла увесистая коробка красного дерева. Внутри идеальным строем покоились шикарно выточенные фигуры.

— Подлинный «Стаунтон», — с придыханием произнес продавец. — Самшит и эбен. В основании впаян свинец для веса, снизу бильярдная суконка подбита. Двадцать рублей за комплект-с!

Подцепив пальцами черного слона, я взвесил фигуру на ладони. Сломать или разбить такой гарнитур в приюте смогут за пару дней, а то и вовсе утащат на толкучку.

— Замечательная работа, — обрезал я купеческий полет. — Но мне не в генеральский кабинет. Требуется в сиротский приют. Чтобы мальчишки играли, роняли и не жалели. Покажите товар проще. Деревянные, без свинца и затейливой резьбы.

Служащий разочарованно вздохнул, убирая шедевр под прилавок. Нырнув к нижним полкам, старик выудил стопку картонных коробок. Внутри теснились гладкие точеные пешки. Дешево и надежно.

— Рубль двадцать за набор, — сухо отчеканил клерк, потеряв половину энтузиазма.

— Беру десять. Одну заберу сейчас, — запихнув картонку прямо в открытый зев саквояжа, я отсчитал двенадцать рублей мелочью, добавив сверху рубль. — Остальные доставьте в сиротский приют Шаховского.

— Привезем в лучшем виде! — мгновенно вернув почтительность, старик проворно смахнул деньги.

Подхватив потяжелевший баул, я зашагал обратно под своды аркад. Спешить на пронизывающий ветер не хотелось, и я неторопливо пошел вдоль нескончаемых торговых линий.

Взгляд цеплял детали, невидимые для обычной публики. Вот за витриной скучает приказчик — товар у него разложен густо, но бестолково, бери и беги. А вот здесь, у скобяных рядов, хозяин хваткий: замки, петли и инструмент выставлены так, что глаз радуется. Мелькнула мысль прикупить хороших тисков для дяди Осипа, но решил оставить на потом. Проходя мимо мануфактур, я лишь мотал на ус и приценивался: сколько просят за аршин аглицкого сукна, почем отдают юфть и хром.

Шум Гостиного двора давил на уши: крики зазывал, звон меди, шелест тяжелых дамских юбок. Огромное чрево рынка переваривало сотни тысяч рублей ежедневно.

Вынырнув из-под каменных сводов на проспект, я тут же получил ледяную пощечину от ветра.

— Эй, отец! К Шаховскому! — крикнул я, махнув рукой проезжавшему ваньке на облезлых розвальнях.

Забросив саквояж в ноги, я запрыгнул на жесткое сиденье. Лошаденка дернула, и полозья с гулким скрежетом врезались в снежный наст, увозя меня прочь от торговой суеты.

Добравшись до приюта, я спрыгнул с саней и глухо ударил сапогом в ворота:

— Эй, открывай!

С той стороны захрустел снег, звякнул засов, и Спица торопливо распахнул передо мной калитку.

Во дворе царила суета. Подвода Васяна застыла у распахнутых дверей. Вокруг прямо на снегу громоздились узлы с пожитками, деревянные ящики, мотки медной проволоки, тяжелые тиски и закопченные паяльники.

Сам Старка восседал на своей тележке посреди двора, зорко контролируя разгрузку.

— Здорово, батя! — окликнул я, подходя ближе. — Как добрались? Не растрясло по ухабам?

— Не рассыпался, — проворчал лудильщик, смахивая иней с густой бороды. И тут же рявкнул на сгибающегося под тяжестью Трофима: — Куды прешь кислоту, орясина⁈ Это в мастерскую неси! А тюфяк и сундук мой волоките в комнату. Да аккуратнее, не дрова грузите!

Раздав указания, Старка уперся мозолистыми руками в снег и рванул на тележке вперед, намереваясь штурмовать обледенелые ступени самостоятельно. Тележка угрожающе скрипнула и скользнула на первом же уступе.

Васян и Сивый, не сговариваясь, подскочили с двух сторон и намертво вцепились в деревянные борта.

— А ну пусти! — тут же взвился ветеран, яростно отбиваясь от помощников. — Руки убрали, стервецы! Я вам что, куль с отрубями, чтоб меня на горбу тягать⁈

Но парни, не обращая внимания на ругань, слаженно рванули тележку вверх. Они аккуратно затащили брыкающегося лудильщика на крыльцо, а затем внесли в приют.

В просторном вестибюле нас уже ждали. Владимир Феофилактович нервно потирал руки, а позади директора переминался Ипатыч. В дверях коридора столпилась мелюзга — пацаны во все глаза разглядывали безногого мужика и перешептывались.

— Чего вылупились, щенята⁈ — гаркнул лудильщик на зрителей. — А ну, брысь по норам!

Детвора прыснула в стороны. Я выступил вперед.

— Владимир Феофилактович, Ипатыч, знакомьтесь, — указал я на ветерана. — Это дядя Осип. Наш новый главный мастер и наставник.

— Приятно познакомится, добро пожаловать в приют. Комнату для вас мы уже подготовили. — И директор учтиво кивнул, а Ипатыч уважительно снял шапку перед старым солдатом.

— Трофим, бери вещи, — скомандовал я. — Ипатыч, показывай комнату.

Дворник закивал и повел процессию по коридору первого этажа. Оказавшись в выделенном помещении, Старка крутнул колесики тележки, придирчиво осматривая кровать и саму комнату. Убедившись, что Трофим благополучно опустил сундук в угол, мастер удовлетворенно хмыкнул.

— Жить можно, — скупо одобрил он. — А теперь мастерскую давай.

И Ипатьич повел нас к подвалу.

— Вот там будет ваша мастерская, а после построим во дворе отдельно, — неуверенно произнес Владимир Феофилактович.

— Хочу поглядеть, что за хоромы вы мне под работу выделили, — проскрипел Старка, недовольно косясь на ступени.

Спуск давался большой кровью. Каменные ступени были крутыми. Васян и вытянувшийся Сивый с двух сторон ухватили инвалидную тележку. Старка намертво вцепился узловатыми пальцами в ее деревянные борта.

— Руки-крюки! — снова рыкнул мастер, пытаясь скрыть за агрессией собственную уязвленную гордость. — Осторожней неси, не казенное!

Васян и Сивый, кряхтя от натуги, наконец опустил тележку на пол подвала. Осип раздраженно отмахнулся от предложенной помощи, резким толчком кулаков поехал вперед. Инвалид окинул хмурым взглядом сводчатое помещение, задержавшись на лаборатории гальваники.

— Темно. Сыро, — вынес суровый вердикт ветеран, презрительно сплюнув в угол. — Как тут работать?

— Скат Ипатыч завтра же сколотит, — произнес я ровным, спокойным тоном. — Канат кинем. Будешь сам на руках подниматься и спускаться, ничья помощь не понадобится. Киросинки поставим, будет светлее. Печка вон есть, — кивнул я. — Можем еще и ирландку поставить.

Осип перестал хмуриться. Перспектива вернуть независимость передвижения явно пришлась старику по душе. Взгляд ветерана ощутимо потеплел.

— Это дело, — буркнул солдат, потирая грудь. — А то таскают, словно мешок. Чего ради меня вообще сюда приволок?

— Не ворчи, будешь у нас главным мастером. Наставником. Научишь мелюзгу инструмент в руках держать. Паять. Все условия. И плата будет как наставнику, и доля половинная. Будок еще наставим.

Старка задумчиво поглаживал густую бороду.

— Ну, лудить научу, посуду править. Да токарный станочек бы еще раздобыть небольшой.

— Найдем, — подтвердил я готовность.

В подвал заглянул Ипатыч.

— Арсений! Там из Гостиного двора служка пожаловал! Коробки какие-то привез!

— Осваивайся, батя, никто не торопит, — произнес я и направился по ступеням вверх. В вестибюле приюта топтался замерзший посыльный, переминаясь возле высокой стопки картонок. Из коридора навстречу вышел Владимир Феофилактович.

Отсчитав посыльному пару копеек за доставку, я выпроводил курьера за дверь и, подхватив две верхние коробки, сунул их прямо в руки педагогу.

— Принимайте инвентарь, Владимир Феофилактович.

Учитель сдвинул крышку. На дне лежали гладкие деревянные фигуры.

— Девять гарнитуров, — пояснил я, кивнув на оставшуюся стопку. — Как договаривались. Отдельный класс под это выделите да учите.

Оставив озадаченного педагога, я двинулся по коридору. Желудок требовательно заурчал, напоминая, что за всей этой беготней маковой росинки во рту не было, а тело по-прежнему знобило.

На кухне все дышало плотным печным жаром. Даша, утирая раскрасневшееся лицо краем передника, молча поставила передо мной миску похлебки, кружку с морсом и свернутый бумажный пакетик. Опустошив миску, я со стуком опустил деревянную ложку на стол. А следом взялся за лекарство, горький хинин привычно обжег язык, но спасительная клюквенная кислятина быстро смыла его привкус.

Кивнув Даше в знак благодарности, я вышел обратно в коридор. Прежде чем подниматься к своим, решил еще раз глянуть Старку.

Я толкнул дверь выделенной каморки. Дядя Осип перебрался с тележки на койку.

— Как обустроился, батя? — спросил я, переступая порог. — Не дует от окна?

— Жить можно, — прокряхтел ветеран. — Завтра чтобы сколотили, как рядились. И пацанов присылай, начнем обустройство.

— Добро. Отдыхай.

Притворив за собой дверь, я направился к кладовке, а там и на чердак.

Под крышей царила духота от раскаленной печки. Парни расслабленно валялись на топчанах. Бяшка, тут же подскочил навстречу.

— Сыскал троих девок для лавки! — он потер ладони. — Бойкие, зубастые. За работу немного просят.

— Погодь. Чужих с улицы набрать всегда успеем. Завтра идешь к Владимиру Феофилактовичу. Попробуете кому из наших место за прилавком предложить. И только если найдется, позовешь своих торговок. Усек?

Бяшка почесал затылок и коротко кивнул.

Усевшись у печки, я вытащил из саквояжа картонную коробку. Стая мгновенно оживилась. Яська протиснулся в самый центр, ужом проскользнув между ног.

— Кости! — восторженно прокартавил мелкий, потирая руки. — Сейтяс на медяки пелекинемся!

Сбросив крышку, я высыпал на дощатый пол горсть гладких точеных фигурок. Радостный гул мгновенно оборвался. Васян озадаченно взъерошил шевелюру.

— Деревяшки какие-то…

— Кости — удел портовых грузчиков. — Развернув складную клеточную доску, я принялся расставлять войско. — Эта забава именуется шахматами. Умные люди называют ее игрой королей. Я как-то говорил о ней.

Указав на выстроенные шеренги, начал:

— Вот это поле игровое. Вот этот с крестом король. Ходит еле-еле, шаг за шагом. Бережет солидность. Но, если его прижмут, партии конец.

Упырь с сомнением огладил крайнюю пешку несгибающимися жесткими пальцами.

— А эти мелкие?

— Пехота, пешки. Прут исключительно вперед. Назад шагу нет. Их задача — принять удар и расчистить путь.

— Залко мелких-то, — шмыгнул носом Яська.

— А вот эта фигура повыше — ферзь, — продолжил я расстановку. — Самый лютый боец, лупит через всю доску во все стороны. Вот кони. Прыгают через головы, буквой Г ходят, вот так. — И я показал.

Кот пододвинулся вплотную, не сводя цепкого взгляда с расчерченных клеток.

— Значит, тут фарт не решает? — щурясь, уточнил он. — Скучновато. Тузов в рукаве не спрячешь.

— На голову упор. Учит думать на три шага вперед. Требуется видеть доску целиком, а не одну клетку перед носом. В эту игру режутся полководцы и министры. Она учит стратегии.

— Я буду кололем! — Яська схватил белого короля и гордо выпятил грудь. — Всех полезу!

Снизу донесся гулкий удар колокола, созывая на вечернюю молитву.

Народ нехотя начал подниматься и потянулся к лестнице.

В молельном зале выстроились шеренги воспитанников. Отец Иона возвышался над толпой. Строгий взгляд священника требовательно скользнул по рядам, проверяя явку.

Когда служба закончилась, народ потянулся на выход, а я завел «Отче наш».

Отмолив положенное, вернулся на чердак. Стая уже храпела по углам, и, раздевшись, я завалился на свой матрас.

Утро встретило хрустом поленьев в раскаленной ирландке. Бяшка на совесть протопил чердак. Тело отзывалось тупой ломотой, болезнь отступали неохотно, оставляя слабость. Откинув одеяло, я подошел к ведру. Ледяная вода обожгла лицо, вымывая остатки сна.

Народ начал просыпаться, и уже через десять минут мы спускались на кухню.

Я быстро проглотил порцию каши, запив порошок морсом. Народ еще жевал.

— Парни, — скомандовал я к стае. — Сегодня Старке помогаете. Инструмент таскать бережно, старика не злить.

— Так мы со всем уважением, — прогудел Сивый.

Дальнейший разговор прервал колокол, созывая на утреннюю молитву. Я поспешно занял место в шеренге воспитанников.

Строгий взгляд священника пресекал малейший шепоток, заставляя усердно креститься. Отработав положенную епитимью, я двинулся к подвалу.

Где Ипатыч, багровея от натуги, уже вколачивал гвозди в толстые сосновые плахи, выстраивая поверх крутых каменных ступеней обещанный деревянный скат. Рядом пыхтели Васян и Сивый, помогая.

Старка же уже был в подвале и занимался обустройством мастерской.

До одиннадцати часов я пробыл в приюте и отбыл на другую свою повинность.

Степан распахнул двери и, забрав мое пальто, отправил в Малую гостиную.

Анна Францевна сидела в кресле. Темный шелк платья подчеркивал безупречную осанку. Тонкие пальцы аристократки сжимали фарфоровую чашку, а на столе покоился развернутый лист утреннего «Гражданина». Лицо попечительницы светилось торжеством.

— Проходи, мой бесенок. — Голос попечительницы вибрировал от сдерживаемого ликования. Женщина изящно опустила чашку на блюдце. — Владимир Петрович сдержал слово.

Я занял стул напротив

Анна Францевна подхватила газетный лист. Тонкие губы растянулись в торжествующей улыбке. Она принялась читать вслух, чеканя каждую фразу:

— 'В эпоху, когда так называемая передовая общественность упивается гибельным словоблудием, забывая о священном долге перед Отечеством, подлинное государственное созидание вершится вдали от шумихи. Намедни имел честь посетить особняк почтенной вдовы, госпожи Адельсон, взявшей под личное покровительство сиротское заведение. В гостиной сей благородной дамы мне представили юношу, извлеченного с самого социального дна.

Всякий либерал немедленно вложил бы в уста отрока жалобы на тяжесть бытия. Однако вместо тлетворной заразы нигилизма я услышал речи, исполненные зрелого понимания действительности. Юноша рассуждал не о мифических правах, но об ответственности и дисциплине. Госпожа Адельсон являет собой образец истинного аристократического служения. Пока кто-то отворачивает лица от народной нужды, прикрывая собственные пороки прекраснодушием, здесь куется крепкий фундамент государства. Сиротам даруют спасительный труд, выбивающий из голов всякую крамолу. Отрадно видеть, как уличный сорняк под надзором твердой руки превращается в полезный злак. Государю Императору угодно видеть именно такие ростки истинно русского просвещения. Канцелярским же крючкотворам следовало бы поучиться у госпожи Адельсон искусству наведения порядка, а не чинить препятствия благим начинаниям ревизиями…'

Анна Францевна отложила прессу. Грудь аристократки прерывисто вздымалась.

— Они растоптаны, — процедила вдова. — Все, кто посмел захлопнуть передо мной двери. Мещерский выставил их пустозвонами, а меня…

— Возвел на пьедестал, — закончил я фразу, откинувшись на спинку стула.

Тайная советница прикрыла глаза. Адельсон наслаждалась моментом, возвращая себе статус величины столичного общества.

— Пойдем. — Она решительно поднялась с кресла, и я последовал за хозяйкой особняка.

Анфилада парадных комнат сменилась полутемным коридором и Малой библиотекой. Внутри, возле заиндевевшего окна, замер сухощавый старик в наглухо застегнутом сюртуке. Он повернулся на звук шагов, блеснув стеклами круглого пенсне. Его лицо напоминало печеное яблоко.

— Арсений, знакомьтесь. — Тон Анны Францевны зазвенел металлом. — Аполлон Григорьевич. Твой преподаватель латыни. Требую неукоснительного усердия на занятиях.

Она развернулась и покинула помещение.

Старик молча указал на стул. Опустившись на сиденье, я придвинул к себе стопку бумаги.

— Начнем с основ, юноша. Латынь не терпит легкомыслия. Пишите.

Окунув перо в чернильницу, я протяжно вздохнул. Выводя незнакомые символы, я только скрипел зубами. Наставник принялся мерить шагами ковер, диктуя правила первого склонения.

Зачем мне эта грамматика? Увы, статус официального воспитанника обязывал. Пришлось смирить раздражение и усердно скрипеть пером.

Спустя некоторое время напольные часы гулко отбили два часа. Аполлон Григорьевич захлопнул фолиант. Возникший на пороге Степан принял у старика тетради и проводил его на выход. Минуту спустя лакей вернулся, бесшумно поставив на стол поднос. Горячий чай мгновенно обжег пересохшее горло.

Короткая передышка закончилась быстро. Степан распахнул дверь, пропуская следующего визитера. Высокий мужчина с пронзительным взглядом опустил на столешницу пухлый том физики Мюллера-Пулье.

— Дмитрий Игнатьевич, приват-доцент Императорского университета, — сухо представился гость, поправляя круглые очки. — Преподаватель точных наук. Вас, насколько мне известно, зовут Арсений. С сегодняшнего дня я ваш преподаватель. Приступим.

Слушая лекцию, приходилось прикусывать щеку изнутри до солоноватого привкуса крови. Пальцы намертво вцепились в край столешницы. Мозги буквально скрипели от натуги. Оставалось покорно кивать, конспектируя антинаучную ересь по строгим канонам нынешнего времени.

Окончив занятие, учитель вышел в коридор. Откинувшись на спинку стула, я прислушался к приглушенным голосам. Вдова тайного советника ждала отчета у дверей библиотеки.

— Ну-с? — Властный тон Анны Францевны не допускал возражений.

Педагог громко откашлялся, подбирая формулировки.

— Случай феноменальный, сударыня. Ваш воспитанник напрочь лишен юношеской легкомысленности. Никакого витания в облаках.

— Извольте выражаться яснее, — осадила подчиненного хозяйка особняка.

— Его ум пугает. — Голос преподавателя дрогнул. — Схватывает суть моментально.

За стеной зашуршал шелк.

— Превосходно. — Аристократка не скрывала торжества. — Загружайте его до предела. Раз способный.

Шаги преподавателей стихли в глубине коридора. Тайная советница распахнула двери и зашла, плавно опустилась в кресло.

Ссутулив плечи, я позволил себе прерывистый выдох. Поднявшись, подошел к резному столику.

— Анна Францевна… матушка. — Мой голос дрогнул, упав до сиплого полушепота.

Вдова удивленно вскинула подбородок.

— Скоро бумаги придут, о том, что я ваш воспитанник. Новая жизнь началась… — Сглотнув тугой ком в горле, я опустил взгляд. — Дозвольте мне с прошлым проститься. По-человечески.

Адельсон впилась в меня взглядом.

— В Москву съездить надо. — Слова давались тяжело, словно выдавливались через силу. — Там, поселок рядом, ну, где жили-то, а на погосте… могила. Матери моей. Крест поправить. По-христиански. Иначе никакого покоя на душе нет.