Глава 15

Глава 15

— В Москву? — вскинулась Анна Францевна. Глаза опекунши сузились. — Вы с ума сошли?

Она резко подалась вперед.

— Бумаги на вас еще не готовы! Официально вы все еще сирота под временным надзором. Это глупый риск!

Просто спор — это путь к провалу. Я опустил лицо в пол и шмыгнул.

— Знаю, матушка, — сипло отозвался я. — Все знаю. — И тяжело вздохнул, а потом продолжил: — Но сна нет. Перед глазами — погост. Холодная земля, покосившийся крест. Без присмотра остался. Сирота я, матушка, но долг сыновний на мне висит. По-христиански это, перед Господом. Отец Орнатский благословил на добрые дела, а как душу успокоить, если мать там лежит не помянутая?

Пальцы крепче вжались в штаны, костяшки побелели.

— Бумаги-то выправятся. А там — тихо съезжу, крест поправлю и назад. Чтобы перед новой жизнью грех на душу не брать. Честное слово даю — сберегу себя.

Анна Францевна замерла. Тонкие пальцы затеребили кружевную манжету.

В библиотеке повисла тишина. Слышалось только размеренное тиканье напольных часов.

— Я подумаю, — наконец сухо обронила хозяйка, отворачиваясь к заиндевевшему окну. — Ступай.

— Спасибо, матушка, — послушно пробормотал я в ответ.

Поднявшись со стула, отвесил низкий поклон, точь-в-точь по канонам мсье Дюбуа, и направился к выходу.

Тяжелая дубовая створка бесшумно закрылась за спиной. В коридоре особняка дышалось легче.

Удочка закинута. Самое сложное препятствие пройдено без криков и штурма. Отказа не было.

В вестибюле Степан помог мне надеть пальто, и я наконец вышел на улицу, с удовольствием вдыхая морозный воздух. Плечи с хрустом расправились.

Над Петербургом стремительно сгущались сумерки. Вдоль заснеженных тротуаров один за другим вспыхивали газовые фонари, выхватывая из полумрака тусклыми желтыми пятнами силуэты прохожих. Свистнув извозчика, я запрыгнул на жесткое сиденье пролетки.

— На Апрашку. К доходному дому Барянова.

Полозья с сухим скрипом врезались в наст. Город замелькал кирпичными фасадами.

Добравшись до нужного доходного дома, я спрыгнул на брусчатку, расплатившись, двинулся к входу в подвал. Толкнул деревянную дверь, в нос тут же ударил ядреный дух мокрой извести. Под низкими сводами стоял плотный гул, перекрываемый отборным матом рабочих.

Стройка кипела. Мужики с остервенением месили серую массу и тягали тяжелые деревянные бадьи. Земляной пол уже почти полностью скрылся под ровным слоем деревянных полов. В стороне артель плотников сгрузила просмоленные доски и примерялась к кирпичным стенам.

Навстречу из полумрака вынырнул Митрич. Лицо старика блестело от пота, рукава рубахи были закатаны по локоть. Следом семенил Грачик, намертво вцепившийся побелевшими пальцами в толстую конторскую книгу.

— Здравствуй, Пришлый, вовремя ты, — выдохнул Митрич, утирая лоб. — Денег надо. Как сквозь пальцы текут. И подсчитали мы тут. В общем, как и просил.

Грачик нервно сглотнул, судорожно закивав.

— Выкладывай, — глянул я на Митрича.

— Холод собачий, — начал рубить правду-матку он. — Простыми буржуйками тут не прогреть, вымерзнем. Надо ставить две массивные печи в зал, а на кухню — чугунную плиту. Одна печь в четыреста двадцать целковых встанет. Считай, под тысячу только на тепло спустим.

Старик перевел дух и ткнул пальцем в сторону будущей обеденной зоны.

— А дальше — мебель. Что заказывать будем? Ежели дубовые скамьи сколотить да намертво к полу прибить, не перевернут. Но на такое убранство, сам понимаешь, кто пойдет. Если венские стулья да нормальные столы ставить — публика чище пойдет, рублем богаче, но хлипко это. Разнесут, коли случится чего.

Митрич загнул еще один палец.

— Опять же, сердце трактира. Самовар нужен жаровой, ведерный. Тульской работы, воронцовский или баташевский. Тарелки, ложки. Еще три сотни сверху вынь да положь.

Тут подал голос Грачик:

— И это только железо с деревом, Сеня… С бумагами ад сущий. Домовладелец добро дал, свидетельство от полиции о благонадежности выправили. Трактирный сбор ведь не казна назначает, а депутаты. Они такие суммы новичкам вписывают, чтобы сразу задушить. Платить авансом, дважды в год. На день просрочим — полиция двери сургучом опечатает.

Парень судорожно вздохнул, перелистывая страницу.

— А надзор? Околоточные каждый день пастись будут, корчемную левую водку вынюхивать. Доктора требуют известкой все белить от черной плесени да за очистку помойных ям домовладельцу доплачивать.

Митрич мрачно кивнул, подтверждая слова пацана, и добил:

— Пахать тут по шестнадцать часов придется. Буфетчик за стойку нужен кристально честный да повар старший, чтоб готовил на совесть. Им обоим оклады по тридцать рублей класть придется. Половых из ярославских парней наберем, в белых рубахах навыпуск. Им платить не надо, с чаевых прокормятся, но глаз да глаз за стервецами нужен. А народец кухонный прямо тут, на столах, на ночь укладывать будем, чтоб на жилье не тратиться.

Выслушав это, я хмыкнул.

— Дешевая рыгаловка нам не нужна, — жестко обрубил сомнения, глядя прямо в глаза Митричу. — Но и во фраках здесь никто сидеть не будет. Заведение станет крепким середняком. Для приказчиков, мастеровых с хорошим заработком, конторщиков.

Шагнув в дальний угол, где плотники свалили горбыль, указал на кирпичную стену.

— Столы берем дубовые, тяжелые, но к полу не бьем, укроем скатерками, стулья венские тоже можно. А вон там надо сколотить деревянный помост. Сцену, — махнул я рукой в угол.

Митрич озадаченно нахмурился.

— Музыкантов наймем или местных талантов пустим. Народ любит, когда душа разворачивается. За хорошую песню приказчик лишний штоф закажет и чаевых половому не пожалеет. Это станет магнитом для публики с деньгами.

— Затея верная, — почесал затылок старый контрабандист. — Да только дорого все.

Рука нырнула за пазуху во внутренний карман пальто. Ухватив увесистую пачку ассигнаций — остаток от Паланто, около семисот шестидесяти рублей, — вытащил деньги на свет и с силой впечатал их в грудь Митричу.

— Строй печи, заказывай воронцовский самовар и бей сцену. Чтобы все по уму было. Я еще принесу. А насчет работников не беспокойся. Уж найдем, не переживай, и условия получше дадим. Да и все остальное решим. Сбор заплатим, а приставу немного денег занесем, и не будет тут ни околоточных, ни врачей.

Старик крякнул, судорожно перехватывая пачку. Грачик недоверчиво покачал головой.

Напряжение спало мгновенно.

— Ты, главное, верно все считай, — бросил я Грачику.

Митрич, спрятав деньги в бездонный карман куртки, достал кисет. Чиркнула спичка, осветив морщинистое лицо. Старик глубоко затянулся ядреной махоркой, выпустив сизое облачко дыма.

Вместе мы неспешно двинулись вдоль кирпичной кладки, осматривая готовящиеся ниши. Плотники мастерски оставляли глухие пустоты за деревянными панелями. Комар носа не подточит.

— Со знакомцем одним давеча пересекался, — негромко произнес Митрич. Голос старого речного волка зазвучал по-деловому глухо. — У Варшавского вокзала, где тупиковая ветка в аккурат к Обводному каналу спускается, казенные пакгаузы стоят. Разное туда грузят, суета днем постоянная. Так вот, в третьем складе, что от воды, партию крупную заперли, — продолжил Митрич. — Сукно. Первый сорт. Знакомец божится, что товар там еще дней пять–семь лежать будет, пока купцы бумаги выправляют. Десятку ему за то накинул. Дорого, но что уж тут поделать.

— Охрана? — коротко спросил я.

— Имеется. Сторожа серьезные, с ружьями ходят. Собаки вдоль заборов бегают. В лоб соваться не стоит. — Митрич криво усмехнулся. — Но лежат тюки кучно. И канал в двух шагах, лед сейчас крепкий, подобраться можно тихо. Если с умом подойти…

— Спасибо, Митрич, — кивнул я. — Эй, Грачик, я в приют. Ты со мной? — обернулся я.

— Не, Сень, я еще тут побуду, — замотал он головой.

Оставив Митрича с Грачиком, я выбрался из подвала на улицу.

Взмахом руки тормознул проезжающего мимо ваньку на облезлых розвальнях. Запрыгнув на жесткое сиденье, бросил:

— К Шаховскому приюту.

Лошаденка тяжело зацокала копытами по обледенелой брусчатке. Полозья с визгом резали снежный наст.

Экипаж свернул в нужный переулок и заскрипел полозьями, останавливаясь у высокой чугунной ограды. Отсчитав извозчику мелочь, я спрыгнул на хрустящий снег.

У калитки пришлось переминаться с ноги на ногу.

Спустя долгую минуту двери приюта открылись и оттуда выскочил дежурный. Скрежетнул железный засов, калитка с натужным скрипом подалась внутрь.

— Проходи, Сеня. Холодина-то какая, — шмыгнул он носом, отступая в сторону.

Кивнув, я зашел в приют. Стягивая шапку и расстегивая пальто, замер возле входа в подвал, откуда доносились голоса, и повернул туда.

Спуск в подвал по свежим сосновым плахам дался легко. Ноги упруго держали вес. Ипатыч сработал на совесть — скат получился широким, прочным.

Внизу уже поставили печурку, которая разгоняла подвальную сырость.

— Куда лапу тянешь, олух⁈ — послышался раскатистый рык Старки. — Это олово, а не шпиатр! Размажешь по меди — котел испортишь!

Безногий ветеран восседал на своей деревянной тележке прямо у верстака, яростно размахивая закопченным паяльником перед носом у вжавшего голову в плечи мальчишки из мелюзги. Рядом пыхтел Трофим. Широкие ладони здоровяка бережно сжимали прохудившийся медный кофейник. Рядом громоздилась целая гора утвари: мятые тазы, щербатые кастрюли, позеленевшие от времени сотейники.

Заметив меня, Трофим вытер лоб засаленным рукавом и расплылся в улыбке.

— Сеня, глянь! Нанесли-то сколько! — басовито похвастался он, указывая на груду лома. — Только… — Парень помрачнел, и желваки на его круглой физиономии заходили ходуном. — Наколоть нас вмиг попытались. Хитники рыночные сунулись, думали, малец сидит, можно обвести вокруг пальца. Притащили корыто дырявое, изнутри салом замазанное, чтоб течь скрыть, и давай три гривны требовать за чистое железо.

— И ты что? — спросил, подходя ближе и взвешивая на ладони оловянную чушку.

— А ничего, — осклабился Трофим, продемонстрировав кулак-гирю. — Вспомнил, как ты, ну… это самое. Плечи развернул да пообещал корыто это ему на уши натянуть. Забрали жестянку свою и утекли. А нормальные люди несут, не обижают. Я вот вникаю… Старка учит, как шов ровно класть, чтоб не текло.

Дядя Осип крутанул колеса тележки, подкатывая ближе. Лицо лудильщика из-за бороды казалось хмурым, но в глубине колючих глаз читалось удовлетворение.

— Непривычно и неудобно, — проворчал ветеран, сплюнув в угол. — Семь потов сойдет, пока сюда доберешься. А в будке-то все рядом, все под рукой. Ладно, жить можно. Глядишь, через неделю чего и доверить можно будет.

— Вот видишь, Старка, — улыбнулся я. — Как все складывается, а ты ехать не хотел. Спасибо.

— Да было б за что, — смутился немного Старка.

Дальнейший разговор прервал сдавленный смешок со стороны лестницы. Из полумрака высунулась вихрастая голова Упыря, а за его спиной ухмылялся Кот. Парни переглянулись, явно что-то задумывая.

— Сеня, ты бы к девчонкам в швейную заглянул, — выдал Упырь, толкнув локтем приятеля.

— Чего я там не видел? — повернулся я к ним, пряча руки в карманы пальто.

Кот заговорщицки подался вперед:

— Иди-иди. Увидишь — упадешь.

Подозрительное веселье заставило нахмуриться. Оставив лудильщиков возиться с инструментом, я направился к выходу из подвала. Интуиция молчала.

Но стоило только толкнуть дверь швейной мастерской, я замер.

Помещение было не узнать. На длинных столах, выстроившись ровным строем, натужно и ритмично гудели десять новеньких машинок «Зингер». Тяжелые чугунные колеса мелькали спицами, иголки со стрекотом вгрызались в ткань. Кругом, едва ли не до самого потолка, громоздились плотные, тяжелые рулоны сукна.

Варя крутилась в самом центре этого богатства.

— А ведь боялась, — прозвучало вместо приветствия. Мне с трудом удалось прислониться плечом к косяку, наблюдая за суетой. — Идти сюда не хотела.

Девушка вздрогнула, обернулась и облегченно выдохнула.

— Сеня!.. Да разве ж я знала, что так повернется? — Варя подошла ближе, бережно погладив рукой край ближайшего рулона. — Сукно-то какое, глянь. Плотное, ворс к ворсу. Из такого кроить — чистое золото. Девчонки пальцы бить не будут. Из этих запасов мы и пиджаков настрочим, и пальто, таких брюк выдадим, что все обзавидуются.

Проведя ладонью по тугому борту мануфактуры, пришлось согласно кивнуть. Не пожалела Морозова денег.

— Варя. Я саквояж взял. Принесу тебе на переделку, как и говорили.

— Неси, — просто пожала она плечами.

— Вот и ладненько.

Взгляд снова скользнул по высящимся рулонам, но оно, как и деньги, имеет свойство заканчиваться, а запас карман не тянет. А потом, как деньги пойдут, можно будет и закупать.

К тому же парни заскучали. Кони мои ретивые.

Живот заурчал, напоминая, что я с утра ничего не ел.

Кивнув Варе, я направился на кухню. Где девчата прибирались да Бяшка ковырялся в миске с задумчивым видом.

— Вечера доброго, хозяюшки, — улыбнулся я им, и девчата захихикали.

Даша тут же засуетилась и подала мне миску горячей пшенной каши, поставила кружку клюквенного морса и положила рядом аптечный бумажный пакетик с порошком хинина.

— Легче тебе? — тихо спросила она, задержав ладонь на краю столешницы.

Взглянул на нее, собираясь коротко кивнуть, и осекся. Она в тепле и сытости сильно вытянулась. Заметно округлилась.

В ту же секунду сердце глухо стукнуло, кровь хлынула совсем не к голове, заставив уши предательски запылать. Молодое тело среагировало мгновенно, подчиняясь слепому зову пубертата.

«Твою мать», — мелькнуло в голове.

Сделал медленный, тяжелый выдох сквозь стиснутые зубы.

— Спасибо, Даша. Оставь.

Она моргнула, уловив резкую перемену, и торопливо отошла к плите, густо покраснев до самых мочек.

Я развернул пакетик, высыпал горькое лекарство на язык и в один присест осушил кружку. Кислый морс споро смыл аптечную дрянь.

Ложка ходила быстро, уничтожая ужин. Едва я отодвинул пустую посудину, как ко мне подсел Бяшка и наклонился к самому уху:

— Сеня, глянь-ка туда. — Он незаметно мотнул подбородком в глубь кухни. — Видишь двух девок, что Даше кадки мыть помогают? Анька да Ольга. По лету выпуститься должны были еще, но остались.

Я присмотрелся.

— Ну? — повернулся я к Бяшке.

— Так на рынок же! — потер ладони Бяшка, так и лучась торгашеским азартом. — Ты ж сам говорил, сначала своих, а потом уже других, коли наши не пойдут. Я говорил, они вроде не против. Смеются только надо мной, — буркнул он. — Поговоришь с ними?

— Завтра, — отрезал, поднимаясь из-за стола. — С утра к Владимиру Феофилактовичу их приведи в кабинет, там и посмотрим.

Бяшка кивнул.

Густой, надсадный удар колокола прогремел на весь приют, созывая на молитву. Коридоры ожили, отозвавшись глухим гулом. Весь приют, сбиваясь в людскую лавину, заполнял молельню.

Я встал в задний ряд, плечом к плечу с Васяном. Толпа сирот замерла, выстроившись шеренгами. На аналое монументальной фигурой возвышался отец Иона.

Началась служба. Время потянулось. Малышня вокруг застоялась, тихонько переминалась с ноги на ногу, шмыгая носами. Приходилось вовремя вскидывать руку, креститься и ломать спину в поясных поклонах.

Наконец отзвучало последнее, спасительное «аминь». Орава пацанов шумно, с облегченным шарканьем ломанулась к дверям, спеша убраться в тепло дортуаров. Зал стремительно пустел, унося людской гул и оставляя лишь звенящую тишину.

Тяжелый, немигающий взгляд отца Ионы пригвоздил меня к месту.

— Отче наш, Иже еси на небесех… — слова вылетали мерными толчками.

Поп высился над головой глухой черной стеной, надзирая за процессом и ловя малейшую заминку.

Закончив, я перекрестился и двинулся на чердак.

Кот сидел на корточках у самой дверцы печи. Длинные, чуткие пальцы марвихера медленно, с интересом крутили точеную деревянную пешку.

— Сыграем? — предложил я Коту.

— Хм, — задумался он. — А давай. — И с азартом кивнул.

Раскладная доска с сухим стуком легла на пол. Горсть фигур высыпалась на расчерченные клетки.

Я еще раз быстро объяснил правила, и кто как ходит.

За спиной сгрудилась стая. Васян, Упырь, Спица. Парни замерли, плотно обступив нас. Слышалось только хриплое дыхание.

— Шах и мат, — озвучил я Коту, который задумчиво почесал затылок. — Завтра еще раз сыграем. — И покосился на парней. — Скоро пойдем на дело, а то засиделись.

Чердак взорвался. Васян утробно, басовито хохотнул, с хрустом разминая пудовые кулаки.

Яська рыбкой вынырнул из-за спины рыжего гиганта. Мелкий едва не снес доску.

— Сеня! Меня! Меня не забудь! — запрыгал он на месте, срываясь на звенящий фальцет.

Парни заголосили, выдавая варианты, что за дело и куда пойдем. На все вопросы я только улыбался.

Дал им выпустить пар.

— Отбой, — рявкнул я, поднимаясь и направляясь к постели.