Глава 16

Глава 16

Открыв глаза, я потянулся, зевая во всю ширь. Никакой слабости в этот раз не было. Болезнь ушла окончательно.

Народ еще дрых. Васян выдавал рулады, зарывшись носом в подушку, Кот свернулся клубком. Упырь вздрагивал.

— Подъем, кони! — скомандовал я, поднимаясь. — Заспались.

Чердак немедленно зашевелился, заскрипел топчанами. Парни неохотно, с глухой зевотой и ворчанием начали вставать, бурча себе под нос.

Пять минут, и мы уже спустились вниз.

Приют уже вовсю функционировал. Коридоры наполнялись топотом десятков стоптанных ботинок, звоном жестяных умывальников и плеском ледяной воды. Сироты торопливо строились, переругиваясь спросонья. Откуда-то раздался хриплый окрик Ипатыча, где-то надсадно кашлял малец. Огромный человеческий муравейник бурлил, готовясь к новому дню.

Толкнув дверь кухни, я огляделся, девчата уже вовсю кашеварили.

Мы уселись за стол, и нам тут же принесли еду. Ложки застучали о бока мисок. Стая уничтожала жратву с первобытным, утробным урчанием. Васян уплетал, орудуя ложкой, как лопатой, Кот лениво ковырялся в тарелке, выуживая редкие шкварки, а Упырь молча глотал, не поднимая глаз от стола. Остальной народ не отставал.

Даша проплыла мимо. Взгляд помимо воли задержался на том, как натянулась ткань на ее округлившемся бедре, как качнулась грудь. Она перехватила мой прищур, мгновенно сбилась с шага и торопливо отвернулась к плите, выронив ухват.

— Васян, — бросил я через стол, отодвигая пустую посудину. — Как отмолимся у Ионы — сразу запрягай мерина. Повезем первую партию товара на Апрашку.

Рыжий здоровяк утер подбородок рукавом, веско мотнул лохматой головой.

— Сделаю, Сеня.

Повернулся к застывшему рядом Бяшке:

— А тебе наказ. Аньку и Ольгу после службы веди к директору. Будем глядеть, годны ли они за прилавком стоять или только кадки мыть способны.

Мальчишка споро закивал.

Густой, надсадный удар колокола оборвал кухонный гул. Пора.

В молельне было все как всегда. Мы послушно вскидывали руки, крестясь под монотонный, глухой бубнеж отца Ионы. Кадило со скрипом моталось, обдавая ряды удушливым ладаном. Приходилось гнуть спину в поясных поклонах.

Когда орава с шарканьем хлынула к выходу. Я тяжко выдохнул и приступил к молитве.

— Отче наш, Иже еси на небесех…

Отработав епитимью, отвесил короткий поклон и двинулся к директору.

Дверь кабинета поддалась без скрипа. Владимир Феофилактович сидел за столом, обложившись бумагами, и что-то изучал. Услышав шаги, он торопливо водрузил на нос очки.

— А, Арсений… Проходите. Как ваше здоровье?

Я опустился на стул напротив, отодвинув в сторону чернильницу. Разговоры про здоровье — в пользу бедных.

— Выздоровел, спасибо. Я по делу. — Мы говорили уже об этом, но тогда не было полномочий. Нужно записать в воспитанники моих ребят. Чтобы они числились официально в заведении.

Директор замер, платок так и остался в его руке. Лицо педагога стремительно побледнело, жидкая бородка затряслась.

— Арсений… Помилуйте, как можно-с? Книги проверял пристав! Это же… подлог! Казенное преступление, Сибирь!

— Вот раз проверил, значит, больше не будет, — отмахнулся я. — Парни очень многое сделали для приюта и для нас с вами. Они достойны этого. А если не достойны, то скажите, кто тогда достоин?

Феофилактович судорожно вздохнул, поправил съезжающее пенсне.

— Хорошо, поговорю с ними и сделаю. В течение нескольких дней. Мне нужно узнать, откуда они, да и имена. А то вы кличками между друг другом, нехорошо, чес слово.

— Вот и ладненько, вот и хорошо, — улыбнулся я. — И у меня есть еще одно предложение, Владимир Феофилактович. А что, если нам доску почета организовать. Ну, про благодарности я говорил. Но для начала вырежем хвалебные передовицы из газет. В рамку и под стекло, на стену. И всякий, кто зайдет, увидит это. И трижды подумает, прежде чем творить всякое.

— Да… Действительно, Арсений. Изумительная мысль. Обязательно займусь. Я решил, что сам шахматный класс вести буду. — Феофилактович сделал глоток чая. — Интерес колоссальный. И мелюзга, и постарше рвутся. К слову, Арсений, сегодня ждем прибавления в штате, Косте помощь будет. Да и… надзиратель новый прибыть должен. Отставной унтер-офицер, строгий, с рекомендациями.

— А Спиридоныч? — прищурился я, вспоминая второго дядьку.

— А что Спиридоныч… — Директор махнул рукой. — То же согласился.

Дверь кабинета скрипнула, впуская сквозняк. На пороге нарисовался Бяшка, а за его спиной робко переминались две девицы в застиранных казенных платьях — Ольга и Анька. Крепкие, плечистые, с цепкими взглядами.

— Привел, — выдал Бяшка настороженно проходя вперед и косясь на Владимира Феофилактовича.

Девицы замерли посреди кабинета, нервно комкая передники.

— Вам уже рассказали, чем предстоит заниматься. Однако стоять за прилавком на Апраксином дворе — это вам не полы в дортуаре скрести. Там народец ушлый и вороватый.

Ольга, та, что потемнее волосом, чуть вздернула подбородок:

— Не из пугливых. И чужого не возьмем, и своего не отдадим.

Усмехнувшись, я подхватил со стола массивное пресс-папье и выставил на край.

— Ты приказчик. Я покупатель. Зашел к тебе в лавку, вижу этот товар. Говорю: «Дрянь деревяшка, красная цена ей пятак». Что сделаешь?

Ольга шагнула к столу, уперла руки в бока и бойко, с легкой хрипотцой выдала:

— Глаза-то протрите, господин хороший! Где ж тут дрянь? Дерево заморское, красное, полировка ручная! За пятак я вам только щепку от нее отколупну. Рубль — и она ваша, век служить будет!

— Эх молодчина, — усмехнулся я. — Но на рынке мы так торговать не будем. — Голос стал жестким. — Если покупатель хает товар — вежливо, с улыбкой показываете ему ровный шов и подкладку. Не нравится — пусть идет дальше. Своего клиента мы найдем.

Директор согласно закивал:

— Вы — лицо нашего учреждения. Никакой грубости. Только обходительность.

— В обносках казенных вы там стоять не будете, — продолжил я. — Варя сошьет для вас платья. Строгие синие платья, белые воротнички. На груди красной нитью вышиты ваши имена. Ольга и Анна. Чтобы каждый знал, у кого он костюм берет. Оклад — десять рублей в месяц, плюс сытные харчи. Пойдут продажи — накину премию. По рукам?

— По рукам, Арсений! — выпалила Анька, сияя, как начищенный алтын.

Отослав новоиспеченных продавщиц готовиться к трудовым подвигам, я поднялся из-за стола. Быстро сбегал на чердак за саквояжем и в мастерскую к Варе.

Мастерская жила. Десять новеньких «Зингеров» уже стучали в едином ритме. Десяток девчонок, склонив головы, гнали ровную строчку.

Варя крутилась у закройного стола, ловко орудуя тяжелыми ножницами. Я опустил на край столешницы увесистый черный саквояж.

— Справишься? — негромко спросил, оглядывая плотную стальную раму. — Дно должно быть жестким. Чтобы ни на ощупь, ни на звук не угадывалась. Товар туда ляжет тяжелый.

Варя серьезно кивнула, проведя по внутренним швам.

— Сделаю, Сеня. Картон проложу, сукно наглухо прижму, кантом пущу. Никто и не приметит, что там вершок высоты украден.

В этот момент в мастерскую заскочил Бяшка.

— Сеня, Васян внизу ждет! Только мы ж главное не решили. Почем продавать-то будем? Я на Апрашке цены знаю. Костюм суконный, базарный, рублей за четырнадцать выставить можно. Сторгуемся на десяти–двенадцати, заберут! А пальто рубликов за пятнадцать отдадим.

Варя, услышав такие расценки, с громким стуком опустила ножницы на стол. Ее бледные щеки вспыхнули праведным возмущением мастерицы.

— Скажешь тоже, десять рублей! — фыркнула она, скрестив руки на груди. — За такую дрянь, что на локтях через месяц пузырится и по швам трещит? Я цены знаю. За индивидуальный пошив пиджака из хорошего сукна меньше тридцати целковых не берут! А то и сорок, если крой сложный. Погляди сюда!

Она резко схватила ближайший пиджак и отвернула борт пиджака, демонстрируя идеальную строчку.

— Ворс к ворсу! Подкладка, все ровное. А ты — десять рублей… Да это грабеж! Опять же, новье, а не с чужого плеча.

Девчонки за машинками одобрительно закивали, поддерживая свою старшую.

Бяшка растерянно почесал затылок, переводя взгляд с Вари на меня.

— Так то ж на заказ, барыням да господам! — попытался отбиться малец. — А мы на рынок несем. За тридцать рубликов нас на смех подымут. Чиновник мимо пройдет, а работяга в морду плюнет. Не купят!

Я дал им выговориться. Рыночная логика Бяшки столкнулась с гордостью Вари.

— Оба правы, — облокотился я о стол. Стук машинок вокруг стих окончательно. — Кто наш покупатель? Аристократ с Большой Морской к нам не пойдет, он у портного сотню оставит. А портовый грузчику не по карману, у него пятак на всю неделю. Наш клиент — чиновник, учитель, молодой инженер или старший приказчик.

Провел ладонью по гладкому сукну готового пиджака.

— Ему по службе в обносках ходить нельзя. Индивидуальный пошив у портного за тридцать рублей — это для него дорого. А базарную рвань он носить не хочет по статусу.

В глазах Бяшки начало проклевываться понимание. Варя внимательно слушала.

— Мы даем им качество, выверенный размер, — припечатал ладонью по столу. — Костюм отдаем за восемнадцать рублей. Зимнее пальто — за двадцать восемь.

— За восемнадцать… — задумчиво протянула Варя, оценивая маржу. По губам мастерицы скользнула довольная улыбка. — За такие деньги с руками оторвут. Сшито-то на совесть.

— И главное, — добавил, глядя на притихшего Бяшку. — Торговать будем по-европейски. Твердая цена, никакого торга. Пришел, примерил, заплатил. Не нравится — иди дальше. Но все вежливо и обходительно. Даже если не купят, запомнят и вернуться.

Оставив Варю за машинкой и забрав Бяшку, спустился во двор. Морозный воздух привычно обжег легкие, выбивая остатки тепла швейной мастерской. У заснеженного крыльца переступал копытами запряженный мерин, с шумом пуская пар из ноздрей.

Васян привалился плечом к деревянной оглобле, лениво ковыряя щепкой в зубах. Новоиспеченные продавщицы, Ольга и Анька, откровенно прохлаждались. Ольга с отсутствующим видом ковыряла в носу, разглядывая серое небо, а Анька глухо хихикала в варежку, опираясь о борт пустой телеги.

— Чего застыли? — Голос резанул морозную тишину хлестче ветра. — Ждете, пока мануфактура сама в сани запрыгнет? Или вам грузчиков с Лиговки нанять? Товар несите от Вари. А то там уже пройти невозможно.

Ольга поспешно отдернула руку от лица, густо покраснев. Анька подавилась смешком, вытянувшись по струнке. Васян мгновенно выплюнул щепку и тут же направился за товаром.

Работа закипела. Убедившись, что процесс пошел, я вновь залез на чердак, а там и на черный ход, спустился по лестнице. В полутьме нащупав мешок, вытянул. Развязав узлы, достал деньги и отсчитал сто рублей на расходы, сунул во внутренний карман пальто и вернул все в исходное состояние.

Спустился обратно во двор как раз к окончанию погрузки. Запрыгнул на облучок рядом с Васяном.

— Трогай!

До Апраксина двора добрались относительно быстро. Торговое чрево столицы гудело тысячеустым гомоном. Васян ловко протиснул груженую телегу сквозь бурлящее людское месиво Суконной линии.

Кузьма Петрович топтался у своего прилавка, зябко кутаясь в тулуп. Заметив нашу процессию, торгаш снисходительно хмыкнул, пряча покрасневшие от мороза руки глубоко в рукава.

— Явились? — сипло поприветствовал он, оценивающе оглядывая девчонок. — Ну, вываливайте свою сиротскую стряпню. Место я вам отгородил, как рядились. Располагайтесь, гости дорогие.

Васян, кряхтя от натуги, сбросил первый тяжелый мешок прямо на дубовые доски прилавка. Холстина разошлась. На свет легли плотные стопки суконных пиджаков и тяжелых драповых пальто.

Снисходительная усмешка мгновенно сползла с обрюзгшего лица Кузьмы. Узловатые пальцы торгаша сами собой потянулись к товару, профессионально пощупали плотную ткань, скользнули по идеальным швам.

— Мать честная… — пробормотал он, окончательно растеряв гонор и вытаращив глаза на высящиеся стопки. — Это ж сколько добра вы натащили, ироды?

— Качество, Петрович. Не базарная дрянь, — осадил я купеческие восторги, указывая на пустующие полки за спиной торговца. — Товар ценный. На ночь мануфактуру в твой рундук под замок убирать будем?

Кузьма судорожно сглотнул, прикидывая масштабы куша, и торопливо закивал, указывая на тяжелую, обитую кровельным железом дверь своей кладовой:

— Спрячем, чего уж. Замок там пудовый, амбарный. Никто не сунется, все в целости до утра лежать будет.

Уладив вопрос с хранением, я повернулся к своей команде. Ольгу и Аньку от рыночного шума слегка оглушило, но уличные девки держались цепко, с интересом разглядывая снующих мимо приказчиков.

— Слушать сюда, — впечатал я ладонь в столешницу, привлекая внимание. — Вывеску завтра закажем. Крупно написать аршинными буквами: «Готовое платье. Твердая цена».

Бяшка споро закивал, доставая огрызок карандаша и делая пометку.

— Торгуете по одной, — продолжил инструктаж, переводя взгляд на продавщиц. — Одна за прилавком фасоны показывает, товар лицом подает. Вторая в подсобке греется и в оба глаза за толпой сечет. Бяшка всегда рядом трется, за порядком бдит и подсказывает, ежели чего. А по-хорошему в тепле лучше торговать. — Я кивнул на саму лавку. — Но для этого вывеска нужна и чтобы народ знал, так что пока так. А там сами решите, как лучше.

— Агась, — поддакнул Бяшка.

— Главное правило. В обиду себя не давать. Если какой пьяный хам руки распускать начнет, не молчать и не робеть. Глотку рвать, Бяшку звать. Мы не уличная шваль, мы из приличного заведения. Найдем, как укоротить. Поняли?

Ольга хищно осклабилась, расправляя плечи. Анька серьезно, по-взрослому кивнула.

Я выудил из кармана десять рублей да мелочью еще два, протянул Бяшке.

— Это на обеды горячие, чтоб не мерзли. Сбитень покупайте, пироги мясные. Да на размен. Работайте.

Оставив команду споро раскладывать товар под ошалелым взглядом Кузьмы, я вернулся к телеге.

— Васян, — позвал я здоровяка, который уже собирался ехать.

— Чего, Сень? — покосился он на меня.

— Обратно вернешься, захвати народ. Да тут побудьте, приглядите, чтобы чего не вышло и никто зазря не обижал, — серьезно глянул я на него.

— Это с удовольствием, — хмыкнул он и хлестнул мерина вожжами. — Пошла, родимая.

Я шагнул в базарную толпу. Время неумолимо бежало вперед. И уроки есть уроки.

Особняк на Литейном встретил как всегда, а перед началом урока Анна Францевна уделила мне пару минут, поболтав ни о чем.

В малой библиотеке меня уже ждал Мсье Дюбуа. Урок манер и французского языка тянулся невыносимо тягуче. Учитель старательно, с нажимом выговаривал глаголы.

Скука брала свое. Чтобы окончательно не уснуть под это унылое бормотание, пришлось слегка взбодрить наставника.

— Мсье, — ровным, учтивым тоном перебил лекцию о красотах Елисейских полей. — А как изящнее выразиться по-французски: «Господин жандарм, я готов дать чистосердечные показания и во всем покаяться?»

Дюбуа поперхнулся воздухом. Холеное лицо мгновенно приобрело цвет снега. Глаза расширились.

— A-arsène… c’est une blague? Это шутка? — просипел француз, намертво вцепившись тонкими пальцами в край стола.

— Исключительно для расширения словарного запаса, учитель. Мало ли в какой светской беседе пригодится, — успокоил его, пряча усмешку.

До конца занятия француз изъяснялся исключительно полушепотом, вздрагивая от каждого скрипа паркета.

Следом состоялось чаепитие с Анной Францевной. Тонкий фарфор, серебряные ложечки. Опекунша неторопливо рассуждала о светских визитах и что меня надо будет выводить в свет и представить обществу. Наконец, отдав положенные поклоны, я вырвался на морозную улицу.

Пойманный извозчик резво домчал до Моховой.

Контора стряпчего Марка Давидовича не изменилась с прошлого посещения. Секретарь, узнав меня, легко пропустил. Хозяин кабинета, тучный, гладко выбритый и облаченный в безупречный сюртук, встретил гостя профессиональной полуулыбкой.

Опустившись в глубокое кожаное кресло, я сразу перешел к сути:

— Марк Давидович здравствуйте и рад вас видеть. Требуется ваша помощь. Как официально открыть охранную артель, или как там?.. — махнул я рукой.

Стряпчий озадаченно моргнул, тяжелые щеки дрогнули.

— Охранную… артель? — переспросил он, нахмурив кустистые брови. — Арсений, помилуйте. Мы в Российской империи живем. Государство монополию на сыск и вооруженную охрану держит железной, мертвой хваткой! Коммерческих агентств, как у американца Пинкертона, у нас в природе не существует. Любая попытка создать независимую структуру с ружьями будет расценена как подготовка к бунту!

Стряпчий откинулся на спинку, принявшись разъяснять реалии:

— Закон дозволяет нанимать дворников, которые де-факто служат глазами полиции. Купцы могут сколотить бригаду ночных сторожей с круговой порукой для складов. На худой конец, фабриканты оплачивают из своего кармана казенную фабричную полицию. Но частная компания… Исключено.

— Вы меня не поняли, — жестко прервал я лекцию. — Мне не нужны сонные дворники со свистками. И ночные сторожа с колотушками тоже не нужны. Речь о другом.

Юрист прищурился, превратившись в слух.

— Подумайте вот о чем. Предположим, едет купец за Урал или путешественник богатый. Мошна тугая, а кругом тайга, беглые каторжники да лихие люди. Городового с собой не наймешь. Или князь какой решил кости размять, рвануть в Африку на слонов поохотиться. Им нужны люди доверенные, готовые стрелять на поражение и не задавать лишних вопросов. Моя артель таких людей предоставит.

В кабинете повисла долгая, вязкая тишина. Только в углу тихо потрескивали дрова в камине. Стряпчий переваривал сказанное.

— Но оружие… — медленно протянул Марк Давидович, массируя пухлый подбородок. Глаза юриста забегали, выискивая подводные камни. — Вооружить частный отряд? Министерство внутренних дел сгноит нас в Петропавловской крепости.

— Вот поэтому я сижу в вашем кресле, а не в трактире, — парировал я, не повышая голоса. — Ищите лазейку. Не знаю даже, может, оформить это как общество охотников-экспедиторов. Как личных слуг с правом ношения оружия. Должен быть путь. Опять же, грузы отправить кто захочет куда-то далеко. А своих людей не найдется.

Стряпчий медленно, шумно выдохнул. В глазах загорелся неподдельный профессиональный азарт. Задача балансировала на грани фола и была интересная.

— Нетривиальные задачи вы подкидываете, молодой человек, — с искренним уважением произнес юрист, покачав головой. — С вами иметь дело… странно, но чертовски интересно. Петр, что ходил с вами по мануфактурам, до сих пор крестится, когда вас вспоминает. И отзывается исключительно высоко. Но тут… тут придется попотеть, и, возможно, даже выхода не будет.

Рука нырнула за пазуху, и красная десятирублевая ассигнация легла на зеленое сукно прямо перед юристом.

— Это на табак и на подумать, — коротко обозначил я статус купюры. — Ищите решение, Марк Давидович.

Красненькая моментально исчезла в пухлой ладони стряпчего.

— Я подумаю, Арсений, даже посоветуюсь кое с кем, — серьезно кивнул он, провожая взглядом. — Дайте мне несколько дней.

Покинув контору, шагнул на улицу и, поймав ваньку, двинулся на Варшавский вокзал.

Мороз на набережной Обводного канала стоял такой, что извозчичья лошадь поминутно всхлипывала, выбивая из ноздрей густые сизые клубы пара. Я сидел в пролетке, глубже зарывшись подбородком в воротник, и из-под нахлобученного картуза разглядывал монументальную тушу Варшавского вокзала. Отсюда, от заснеженной кромки воды, он казался огромной крепостью из закопченного гранита и стекла. Огромный арочный витраж главного фасада тускло поблескивал под серым питерским небом, а из-под массивного путевого дебаркадера со свистом вырывался тяжелый локомотивный угар — там, на путях, под легкими железными навесами готовили к отправлению эшелон.

Парадная сторона вокзала сияла лоском — узорная решетка забора, заиндевевший привокзальный сад, синие мундиры жандармских унтер-офицеров, неспешно патрулирующих боковые площади. Фараоны пасли чистую публику первого класса.

— Сворачивай на Варшавский проезд, отец, — негромко бросил извозчику, не вылезая из рогожи. — К товарным дворам вези.

Полозья скрипнули, огибая вокзал. Парадный Петербург оборвался сразу за поворотом. Пролетка нырнула в мир ломовых подвод и кирпичных складов. Навстречу, громыхая железными ободами по булыжнику, тянулись тяжелые телеги, груженые бочками и ящиками.

Вылез я у Товарной конторы, расплатился с ванькой и неторопливо пошел вдоль рельсовых вееров, ковыряя носком ботинка грязный наст и прикидывая, как лучше обстряпать дело. Картина вырисовывалась жесткая, со звездочкой.

Казенные пакгаузы тянулись бесконечной краснокирпичной стеной. Я шел мимо, косясь на кладку — старый, прочный обжиг, на торцах строгие пилястры и фигурные щипцы, на кирпичах отчетливо виднелись выбитые клейма: «Л. Р.» и престижная «НЕВА». Окна — узкие, лучковые арки, забраны толстыми железными решетками. Конструкция брутальная, на века сбитая. Искомый склад обнаружился ближе к концу ветки, со стороны канала. Погрузочные ворота были заперты на тяжелые пудовые замки, на дужках тускло поблескивали казенные свинцовые пломбы.

«Вот оно, сукно. Дней пять у нас есть, не больше», — отметил про себя, фиксируя уязвимости.

Вдоль заборов шастали псы и исходили хриплым лаем, завидев чужака. Чуть поодаль, лениво переговариваясь, прохаживались двое станционных сторожей в тяжелых тулупах. На плечах у обоих — казенные ружья. Сунешься дуриком — вкатают пулю в пузо без лишних разговоров.

В лоб пакгауз не взять. На проезде ворота и подводы шмонают. Помимо канала тупиковая ветка уходила далеко на юг, теряясь в глухой, мрачной низине возле Митрофаньевского кладбища. Из этой темноты Обводный канал был как на ладони.

«Заходить надо со льда, ночью».

Я развернулся и зашагал прочь. План налета лег в голову четкими, ровными мазками.

Добравшись до приюта и прождав у ворот минуты три, пока мне откроют, я задубел окончательно и, наконец зайдя внутрь, выдохнул облегченно. Первым делом двинулся на кухню в поисках еды и горячего чая.

Из глубины главного коридора донесся резкий, издевательский хохот. Звук был неприятный, с гнильцой. Я медленно пошел на шум, мягко ступая.

За углом, прижатый спиной к холодной стене, стоял Яська. Напротив него, расставив широкие ноги в подкованных сапогах, высился какой-то мужик, видимо, новый надзиратель, которого сегодня так нахваливал Феофилактович. Он держал мелкого за шиворот, приподняв над полом так, что ноги Яськи едва касались пола.

— Ну, чего ты мне тут шепелявишь, клоп приютский? — ухмылялся надзиратель, с силой тыча пальцем в грудь мальчишки. — Пелекинемся? Ты как с казенным человеком разговариваешь, недоросль?

Яська дергался ужом, скалил зубы, как пойманная в капкан крыса, и отчаянно пытался вывернуть левую руку. Но унтер перехватил его запястье, вытаскивая на свет покалеченную кисть. И от резкого рывка мелкий жалобно, со свистом вскрикнул.

— Гляньте на него, — загоготал дядька. — Пальцы где растерял, уродец? В чужом кармане оборвали? Ростом с вошь, рука корявая, двух слов без свиста выговорить не может…

Мужик наклонился к самому лицу Яси и с садистским удовольствием выплюнул в лицо:

— Что ж тебя мамка-то в детстве не утопила, чучело? Дубину такую из милости казенной кормим…

Яська замер. Он перестал вырываться, обмякнув в чужой руке. Его глаза остекленели, и он просто повис, как кукла.

Кровь глухим, багровым ревом ударила в виски. Зрение сузилось до размеров одной-единственной точки. Забрало упало намертво.