Глава 17

Глава 17

Багровая пелена перед глазами медленно и неохотно спадала. Как сквозь толщу воды, начали пробиваться звуки: надсадное, сиплое дыхание нескольких человек, глухое мычание, отборный трехэтажный мат, кажется, Васяна и сухой треск рвущейся ткани.

Тело не слушалось. Я инстинктивно рванулся вперед, но не вышло и затылок глухо ударился о холодную известковую стену. Меня впечатали в нее. Буквально распяли.

Грудину сдавило, так что трудно было дышать.

Я тяжело моргнул.

Прямо перед моим носом маячило бледное, перекошенное от натуги лицо Упыря. Поперек его лба четко отпечатался грязный след от подошвы. Васян навалился на меня всем своим весом, тяжело хрипя. Правую руку на излом тянул вниз Кот, на левой мертвой хваткой повис Сивый. Бяшка и Шмыга вцепились в ноги и полы пальто так, что у них костяшки побелели. Вся стая висела на мне, пытаясь удержать.

Парни тяжело, загнанно дышали, но хватку не ослабляли.

У плинтуса, скорчившись в неестественной позе, валялось то, что осталось от нового надзирателя. Он даже не стонал, а свернулся в тугой клубок, мелко, судорожно сучил сапогами по доскам, его одежда была порвана, а лицо превратилось в кровавую отбивную.

— Все, все, — прохрипел я.

Стая отреагировала не сразу. Парни напряженно, не моргая, вглядывались в мое лицо. Ловили взгляд.

Секунда. Две. Звенящая тишина нарушалась только хрипом с пола.

Рыжий здоровяк шумно, с надрывным свистом выдохнул и первым сделал полшага назад. За ним, медленно и с явной опаской разжали побелевшие пальцы Сивый и Кот. Бяшка со Шмыгой отцепились от моих ног и отскочили к противоположной стене.

Я тяжело, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, окончательно сбрасывая оцепенение.

Парней прорвало. Они заголосили наперебой, пытаясь осознать произошедшее.

— Сеня, мать твою за ногу… — Васян судорожно утер крупный пот со лба дрожащим рукавом, огромные глаза гиганта все еще были расширены. — Мы ж только с Апрашки во двор зашли… Слышим — крики на весь коридор! Залетаем, а ты из него уже последнее говно выбиваешь! Мы впятером еле оторвали! Это вообще кто?

— Мы думали, все уже! — перебил Кот. — Думали, жмурика нам прямо тут оформишь! Орали тебе, за куртку тянули, а ты на слова вообще не реагировал, лупил насмерть!

— Да ты мне чуть голову не проломил! — обиженно и зло рявкнул Упырь, перекрывая Кота. Он остервенело растирал грязный след на своем бледном лбу. — Сапогом, блин, прямо промеж глаз впечатал, когда я за тебя ухватился! Аж искры из глаз брызнули!

— Да ладно лоб… — сипло простонал Сивый. Двумя руками он держался за живот, и цвет лица у него был землисто-серым. — Мне как копытом конским под дых прилетело… Думал, кишки прямо на доски выплюну.

Я слушал этот сбивчивый хор и пытался осознать произошедшее.

Чуть в стороне, прижимаясь спиной к двери лазарета, застыл Трофим. Здоровяк испуганно зажимал ладонью разбитый в кровь нос — видимо, полез разнимать и тоже отхватил под слепую раздачу. Рядом буквально врос в дверной косяк Ипатыч, судорожно, безостановочно крестясь дрожащими пальцами и со страхом косясь на меня.

А дальше, в коридоре, стоял Владимир Феофилактович, как и другие воспитанники.

«Мда уж, наломал дров. Давно меня так не накрывало», — промелькнуло в голове.

Лицо директора было белым. Одной рукой он судорожно комкал ткань сюртука на груди, хватаясь за сердце, а в вытаращенных глазах плескался ужас.

И тут я посмотрел правее.

На полу сидел Яська. Мелкий втиснулся спиной в стену, прижимая свою покалеченную, руку к груди. Но в его глазах не было страха. Он смотрел на меня снизу вверх с абсолютным благоговением и счастьем.

— Я в норме, — каркнул я. Голос прозвучал чужим, сорванным наждаком.

При этом молча, медленно растирал сбитые в кровь костяшки. Кожа на руках лопнула. Внутри глухо, неприятно кольнуло чувство вины перед парнями — попали под горячую руку ни за что.

В этот момент из глубокого шокового оцепенения вынырнул Владимир Феофилактович.

Его буквально трясло крупной дрожью. Золотое пенсне слетело с переносицы и теперь жалко болталось на одном ухе, запутавшись в цепочке.

— Арсений… — проблеял директор высоким, срывающимся фальцетом. — Господи Иисусе милосердный… Да что же это⁈ Что здесь произошло⁈ Вы… вы его убили⁈

— Живой он, — припечатал я. — Ипатыч! Хватит креститься. Неси ведро ледяной воды и чистую тряпку. Живо!

Грудь все еще ходила ходуном. По пальцам стекала чужая кровь.

— Вы кого на работу взяли, Владимир Феофилактович? — Мой голос ударил наотмашь, без капли раскаяния или страха. — Вот эту гниду? Он здесь работать не будет.

Педагог захлопал глазами, судорожно пытаясь водрузить на переносицу пенсне.

— Вы думаете, я просто так кулаки об него в кровь сбил? От дурной головы? Вспомните, Владимир Феофилактович. Я хоть раз, хоть одно дело сделал просто так, на эмоциях⁈

Директор замер

— Но… но, Арсений! — пробубнил директор, косясь на окровавленный кусок мяса, который еще утром был бравым унтер-офицером. — Не до полусмерти же бить человека! Объясните толком, что он сделал⁈

Из-за спин парней неожиданно вынырнул Яська.

Свою изуродованную кисть он намертво прижал к груди.

— Сеня за дело его улыл! — звонко выкрикнул он.

Все мгновенно посмотрели на него.

— Я… я плосто в калтишки хотел с ним пелекинуться… Пошутить по-свойски… А он… — Яська судорожно всхлипнул, но упрямо вскинул подбородок и ткнул здоровой рукой в сторону лежащего на полу дядьки: — А он меня за голло схватил! Я думал, удушит совсем! Сказал, утопить меня надо! Сказал, лаз мамка-шлюха в детстве не смогла, так он поможет… Чтоб казенными халчами такого улода не колмить!

В коридоре повисла тишина.

Лица парней: Васяна, Сивого, Упыря — начали стремительно темнеть.

Васян утробно, хищно зарычал, с хрустом сжал пудовые кулаки и посмотрел на скулящего у плинтуса надзирателя совершенно другими глазами. Всем стало ясно, почему я сорвался.

Тишину разрезал голос Кота.

— Слышь, Пришлый… — протянул он почти философским тоном. — А может… До Невы тут недалеко. В прорубь под лед пустим, и концы в воду. Чего гниду жалеть?

Ипатыч, только что вернувшийся с ведром воды, застыл.

— Прекратить! — рявкнул Владимир Феофилактович так, что даже Васян вздрогнул. Голос директора обрел металл. — Успокоиться немедленно. Никого мы топить не будем!

Он сделал короткую, рваную паузу, нервно одернул лацканы сюртука и добавил почти шепотом себе под нос:

— По крайней мере… сейчас.

Кот удивленно крякнул и уважительно хмыкнул.

Ипатыч же, потоптавшись и поняв, что никого в Неву тащить не будут, с размаху окатил кровавое месиво у плинтуса водой.

Надзиратель судорожно, с мерзким хрипом втянул воздух. Отплевываясь розовой пеной и выбитыми зубами, он попытался приподняться на карачки. Мотнул головой, пытаясь сфокусироваться на обступившей его толпе. Едва поняв, где находится, он тут же начал орать.

— Я вас… гниды казенные… в порошок сотру! — прошипел он, брызгая кровавой слюной на доски. Его трясло от бессильной злобы. — Всех запорю! Дисциплину, твари, живо вспомните! А ты, щенок… — Его заплывший глаз уперся в меня. — На каторгу пойдешь! В кандалах сгною!

Я даже не шелохнулся. Пусть лает. Вперед неожиданно шагнул Владимир Феофилактович.

— Степан Петрович, — вычеканил директор. — Узнав о деталях произошедшего, я официально заявляю: вы здесь больше не работаете. Вы уволены сию же секунду. Вы недостойны находиться рядом с этими детьми. И это ваше место на каторге или в Сибири, а не их.

Унтер подавился воздухом. Он попытался что-то прорычать про управу на вшивую интеллигенцию, но его слова захлебнулись в новом приступе кровавого кашля.

Я сделал один шаг вперед.

Избитый инстинктивно дернулся.

Медленно опустившись на корточки, я приблизился к самому его уху и заговорил. Тихо. Почти ласково.

— Если я еще раз увижу твою рожу рядом с приютом, Степан Петрович… Если ты хоть на вершок приблизишься к кому-то из воспитанников… — Я аккуратно, по-дружески похлопал его по дрожащему плечу. — Воды в Неве глубокие. Лучше тебе на моем пути больше не попадаться. Никогда. Считай, сегодня заново родился.

Я поднялся и брезгливо вытер испачканную в чужой крови руку о его же сюртук.

— Ипатыч! — скомандовал Владимир Феофилактович, окончательно закрепляя свою власть. — Помоги сему господину покинуть заведение. Немедленно. Вещи его вышвырнете на улицу. Всем остальным — разойтись по своим делам!

Директор повернулся ко мне. Стекла пенсне блеснули.

— Арсений… за мной в кабинет. — И, не дожидаясь меня, двинулся вперед.

Тяжко вздохнув, я поплелся за ним.

Крепкая дубовая дверь кабинета глухо захлопнулась, отсекая нас от коридорного гула.

Оставшись со мной наедине, Владимир Феофилактович даже не подумал садиться за свой стол. Он резко развернулся, и его голос, обычно ровный и рассудительный, сорвался на звенящий, полный искреннего возмущения фальцет.

— Вы хоть понимаете, что едва не натворили, Арсений⁈ — Педагог вскинул руки, отмеряя шаги по кабинету. — Вы же умный юноша! А если бы вы его убили. О, точно пару статей написали бы. Да и про обиженного генерала Зарубина не стоит забывать. Приют бы закрыли, вас бы отправили по этапу, а репутация Анны Францевны была бы растоптана в грязи! Из-за чего⁈ Из-за несдержанности! Из-за кулаков! Вы же едва не убили человека на глазах у детей!

Я стоял посреди кабинета, опустив руки по швам. Стою и слушаю нотации, как нашкодивший первоклашка. Эго внутри глухо ворочалось, требуя огрызнуться.

Но Владимир Феофилактович был прав. Абсолютно, кристально, на все сто процентов прав. Я сорвался. Потерял контроль и поставил под удар все.

Я молча подошел к стулу и тяжело, по-стариковски опустился на сиденье. Адреналин окончательно ушел, оставив после себя сосущую пустоту и тупую боль.

— Извините, Владимир Феофилактович. — Голос прозвучал глухо, надтреснуто. — Я правда ничего не помню. Как услышал, что он Ясе сказал про мать и про «утопить»… так и все. Как отрезало. Красная пелена, а дальше парни меня уже оттаскивают.

Я глянул прямо в глаза Владимира Феофилактовича.

— Он же безобидный. Шкодный, как бес, лезет везде, куда не просят, но безобидный абсолютно. У него душа нараспашку. Ему и так в жизни не повезло — ни роста нормального, ни пальцев на руке, да и не понять иной раз, что говорит. Вы бы видели Ясю, когда мы его только нашли… — Я криво, горько усмехнулся. — Милостыню просил. Грязный, забитый, вшивый. Все его гнали, пинали, как паршивую собаку. Понимаете? Я Марию из-под моста в метель достал… а эта гнида смотрит и говорит: «Утопить надо было».

В кабинете повисла долгая тишина.

Директор медленно опустился в свое кресло. Он смотрел на меня поверх криво сидящего пенсне, и я больше не видел осуждения.

Слышалось только мерное тиканье напольных часов в углу.

Тик-так. Тик-так.

Эту хрупкую паузу разорвал густой, надсадный удар колокола. Приют созывали на вечернюю молитву.

Я уперся ладонями в колени и тяжело поднялся.

— Пойду я, Владимир Феофилактович, — произнес будничным тоном, стряхивая с себя остатки оцепенения. — А то отец Иона мне за опоздание еще одну епитимью наложит.

Директор медленно кивнул, провожая меня задумчивым, усталым взглядом.

— Идите, Арсений, — тихо ответил он. И добавил вслед: — Только умыться не забудьте.

Я бросил взгляд на свои руки. Сбитые костяшки покрывала подсохшая бурая корка. Полы пальто тоже были в подозрительных пятнах.

Покинув кабинет директора, я направился в умывальную. Открыв кран рукомойника, подставил ладони под обжигающе холодную струю. Вода мгновенно окрасилась в розовый цвет. Тщательно умыв лицо и стерев багровые брызги с шеи, я вытерся и направился в молельню.

Стоило мне переступить порог зала, как привычный шаркающий гул сотни сирот стих.

Слухи, видимо, уже разлетелись, все знали о том, что я только что голыми руками вколотил в доски пола нового надзирателя.

Я молча прошел в задний ряд, заняв свое привычное место.

Отец Иона, возвышавшийся на аналое, мазнул по мне тяжелым, немигающим взглядом из-под кустистых бровей. Священник явно тоже был в курсе. Но служба началась по расписанию. Вытерпев монотонный бубнеж, запах ладана и отработав положенную епитимью, я покинул зал.

Хотелось есть, даже жрать. Сосущий голод скрутил внутренности.

Кухня встретила меня полумраком и тишиной — девчата уже закончили уборку и ушли в свой дортуар. Найдя на полке деревянную ложку, я подошел к большому чугунному котлу. Внутри оставалось немного пшенной каши.

Никаких изысков. Просто зачерпнул холодную, слипшуюся массу и начал механически, жадно есть прямо из котла. Запив ужин ледяной колодезной водой, я почувствовал, что стало легче. И даже не так обидно за срыв.

Направляясь к кладовке, краем глаза зацепил тусклую полоску света, пробивающуюся из-под двери в подвал. Спустившись, толкнул дверь.

Внизу, у теплой буржуйки, сидел Старка. Дядя Осип методично раскладывал по ящикам свой лудильный инструмент.

— Как ты? — просто спросил я.

— Нормально. Чего за шум-то наверху был? — кряхтя, поинтересовался Старка, не отрываясь от зачистки жала паяльника. — Грохотало так.

— Да так, пошумели маленько, — хмыкнул я, подходя ближе и помогая ему. — Дисциплиной занимался.

Старка прищурился и усмехнулся в густую бороду:

— Пошумели они… То-то у Трофимки нос набок свернут. Завтра вся морда, поди, синяя будет.

Мы переглянулись. И оба рассмеялись.

— Ладно, Сеня. Отдыхать пора. — Осип положил паяльник в ящик с инструментами и руками направил свою тележку к выходу из подвала.

Я сделал шаг, чтобы помочь ему, но тут же остановился.

Ветеран уверенно подкатил ко входу. Его тележка заехала на широкий скат. Крепкие руки схватили веревку, и инвалид, потянув за нее, пополз вверх по пандусу, а там и в свою комнату.

Зайдя в кладовку, я поднялся на чердак. Под крышей стоял густой, возбужденный гул. Парни сидели тесным кружком на полу, в свете керосинки, и обсуждали произошедшее.

Стоило мне появиться, как гвалт стих. На меня уставились все.

— Сень, дядька-то пудовый, а плечи — во! А ты его как куклу тряпичную! Как ты это делаешь, а? Ты ж в него как зверь вцепился!

Я прошел к своему топчану и с кряхтением опустился.

— Мозги появятся — тоже научу, — хмыкнул я. — В драке, Васян, дурная масса — это не главное.

Тут же ко мне подскочил Яська.

— И я? И я так смогу, Сеня⁈ — выпалил он с надрывом и надеждой.

— Сможешь, — твердо, без капли иронии ответил я.

Мелкий просиял.

— Ладно, остыньте. — Я перевел разговор в деловое русло, обращаясь к Бяшке. — Как на Апрашке дела? Что по первому дню?

Бяшка мгновенно приосанился, раздуваясь от гордости, как молодой петух.

— Фарт есть, Сеня! Народ поначалу мимо шел, нос воротил. Но Ольга ух! Зазвала какого-то приказчика из конторы. Тот щупал, швы на свет разглядывал, все не верил. А как померил. Размерчик подобрали, и сел как влитой! Брюки забрал! Без торга, как ты и учил! Хотя он пытался, даже уходил, но потом вернулся.

— А соседи как? — прищурился я.

— Было дело, — хищно осклабился Сивый. — Барыги с соседнего рундука сунулись. Хотели поизголяться. Но мы с Васяном не дали. Сдулись. Больше не лезли.

— Молодцы, — кивнул я.

Бяшка торжественно, двумя руками, протянул мне свернутые ассигнации — первую выручку.

— Спрячь, — приказал я. — Завтра с утра купишь толстую тетрадь. Будешь туда записывать. А из этих денег выдай по два рубля Ольге и Анне.

Парни удивленно переглянулись.

— Это их первый заработок и за почин, — отрезал я, пресекая вопросы. — А остальное завтра отнесешь Варе. Пусть девчонок сладостями порадует — пряников купит, леденцов. Да и себе долю возьмет за крой. Они заслужили.

Бяшка серьезно кивнул, пряча деньги за пазуху.

Разобравшись с финансами, я поднялся, взял доску и махнул рукой Коту.

Обучение игре продолжалось. Черно-белые фигуры с тихим стуком ложились на доску. Игра шла под неспешные, тихие разговоры. Поставив Коту изящный мат конем и слоном, я, добравшись до койки, провалился в сон без сновидений.

Утро началось стандартно и серо.

Удар колокола, ледяная вода, заунывная молитва, завтрак.

— Васян, Сивый. — Я похлопал парней по плечам. — Вы сегодня снова на Апрашку. Приглядите. Поняли?

Здоровяки согласно кивнули и отправились вслед за Бяшкой.

А я вернулся на чердак и тяжело завалился на свой матрас.

Мне было откровенно лень шевелиться. Хотелось просто лежать, смотреть в пыльный потолок и ни о чем не думать.

Но в голове, как назойливая муха, свербела одна крайне неприятная мысль.

И мне нужно было как-то очень изящно, очень по-светски объяснить Анне Францевне, почему ее примерный подопечный имеет сбитые руки и пару фингалов.

Тяжелый деревянный люк отлетел в сторону, ударившись о половицы. На чердак влетел Кот.

— Сеня! — хрипло, на одном дыхании выдохнул он. — Там… внизу! — Кот судорожно сглотнул. — Околоточный пожаловал, ну, который с генералом был! И не один… с ним пристав! Легавые, Сеня! У директора в кабинете сидят. Тебя требуют!