Глава 18

Глава 18

Спуск с чердака занял меньше минуты, но за это время я успел прикинуть, что говорить и как отбиваться.

Намечается торг.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь и без стука шагнул в кабинет Владимира Феофилактовича.

Атмосфера внутри была густой, хоть ножом режь, но открытой агрессией не пахло. Директор сидел за своим столом и нервно комкал в руках носовой платок.

Напротив него, по-хозяйски раскинув ноги, расположились двое. И я знал обоих.

Щеголеватый пристав. Его отлично пригнанный мундир сидел безупречно, усы были подкручены, а во взгляде читалась снисходительная уверенность хозяина жизни.

Вторым был околоточный надзиратель. Грузный, с одутловатым лицом и тяжелыми мешками под глазами. Он сидел, мрачно насупившись.

— А, вот и наш главный герой. — Пристав тонко улыбнулся, не скрывая интереса. — Проходите, Арсений. Присаживайтесь. Разговор имеется.

Я спокойно прикрыл за собой дверь и, проигнорировав стул, остался стоять, заложив руки за спину.

— Доброго здоровья, господа, — ровно произнес я. — Слушаю вас.

Пристав переглянулся с околоточным, но тот лишь недовольно засопел и промолчал. Щеголь в мундире взял инициативу на себя.

— Дела у нас, Арсений, весьма скорбные, — с деланым сожалением протянул пристав, барабаня пальцами по зеленому сукну директорского стола. — Часа полтора назад в околоток приполз некий Степан Петрович. Отставной унтер-офицер. Приполз, надо сказать, в виде весьма непрезентабельном, я бы даже сказал, весьма потрепанном. И этот самый Степан Петрович сообщил, что нанялся надзирателем в приют князя Шаховского, а его тут едва не убили.

Пристав сделал театральную паузу, прищурился и вперил в меня холодный, оценивающий взгляд.

— Я так понимаю, это все сделано исключительно вашими руками, Арсений?

Владимир Феофилактович не выдержал.

— Господа! Вы не понимаете! — сбивчиво, срывающимся голосом зачастил директор, размахивая платком. — Этот человек… этот Степан Петрович повел себя как настоящий садист! Он схватил искалеченного ребенка за горло! Он грозился его утопить! Арсений просто заступался за…

— Да, все верно, — спокойно и громко перебил я директора.

Околоточный поперхнулся воздухом от такой наглости. Пристав удивленно приподнял бровь — он явно ждал иного.

— Это сделал я, — повторил я, глядя прямо в глаза приставу, без тени раскаяния.

— Арсений! Что вы такое несете⁈ — в ужасе простонал Владимир Феофилактович, хватаясь за сердце. — Господин пристав, мальчик просто берет вину на себя…

— Владимир Феофилактович. Дайте сказать. Пожалуйста.

Я перевел дыхание. Легавые прекрасно понимали, что за приютом стоит Анна Францевна и есть другие покровители. Они помнили, как обломал зубы генерал Зарубин. И пришли замять это дело. Теперь вопрос был только в цене. Да и перевернуть все не мешает, только это надо делать красиво и правдоподобно.

— Я только вернулся от своей опекунши, тайной советницы Анны Францевны Адельсон, — начал я, слегка выделив титул, чтобы сразу обозначить. — Шел по коридору. И вдруг услышал крики. Завернув за угол, я увидел этого вашего Степана Петровича. Он оторвал от пола нашего воспитанника, калеку Ясю, держал его за горло и душил.

Пристав снисходительно хмыкнул. Он откинулся на спинку стула, покручивая ус, и на его холеном лице проступила ленивая, циничная усмешка.

— Ну, придушил слегка, поучил бы малость, делов-то, — небрежно бросил полицейский. — Ничего страшного. Иным недорослям из таких вот заведений это даже полезно. Сидор Карпыч подтвердит.

Околоточный мрачно кивнул, соглашаясь с начальством.

Внутри шевельнулось раздражение, но лицо не дрогнуло.

— Я сделал ему вежливое замечание, — продолжил я, чуть повысив голос, чтобы перекрыть их цинизм. — Напомнил, что мы находимся в приличном заведении. Но надзиратель был словно в бешенстве. Он начал орать на меня площадным матом. Я увидел, что Яся уже обмяк и повис в его руках, и попытался вмешаться, чтобы остановить убийство, но этот мерзавец…

Я сделал возмущенный выдох и указал на свой фингал под глазом и ссадину на скуле.

— Этот мерзавец посмел ударить меня первым! Видимо, спесь застила ему глаза, и он не знал, кто я такой и чей воспитанник. Мне пришлось защищать себя и жизнь воспитанника приюта от столь вопиющего посягательства.

Я подался чуть вперед.

— Представьте себе картину, господа. Если бы этот полоумный солдафон покалечил или убил подопечного тайной советницы Адельсон прямо в стенах ее подшефного учреждения? Какой бы поднялся скандал? Это был бы колоссальный урон честному имени моей матушки. Да она камня на камне не оставила бы! Я защищал воспитанника. И свою жизнь.

Владимир Феофилактович, который до этого сидел ни жив ни мертв, вдруг встрепенулся. Он мгновенно уловил спасительную нить.

— Да! Именно так все и было! — с жаром поддакнул директор, вскакивая с кресла. — Он бросился на Арсения с кулаками, как дикий зверь!

Я отступил на полшага, опустил голову и добавил в голос раскаяния:

— Да, признаю… Я переусердствовал в пылу борьбы. Мне крайне совестно, что пришлось опуститься до подобного. Это не делает мне чести. Но поймите, господа… я исключительно защищался. Жизнь моя висела на волоске.

В кабинете повисла новая пауза. Пристав задумчиво барабанил пальцами по столу, переваривая услышанное. Легенда была железобетонной. Побитое лицо у меня имелось, свидетелей — целый приют, а связываться с честным именем тайной советницы дураков нынче мало.

Пристав недовольно пожевал губами. Моя легенда ему категорически не нравилась, потому что ломала его схему заработка. Он покачал головой, скорчив удрученную мину, и принялся набивать цену грядущему делу.

— Какой скандал, господа, какой скандал… — сокрушенно протянул щеголь. — Кровь пролилась, да еще и казенного человека. Тут ведь как пойдет: следствие, дознание, суд присяжных… Волокита страшная, нервотрепка. И для вас, молодой человек, и для репутации заведения. Оно вам надо?

Он закинул удочку, ожидая, что мы с директором сейчас сами спросим: «Сколько стоит это замять?»

Но я демонстративно, с легкой светской небрежностью пожал плечами, показывая, что мне абсолютно плевать на полицейские страшилки.

— Суд так суд, господин пристав. Я его не боюсь.

Щеголь осекся, удивленно моргнув.

— Любые присяжные меня оправдают, — ровным тоном продолжил я. — Случай-то очевидный, кристально ясный. Защита ребенка. Да еще и при свидетелях. Уверен, мне даже на столичных адвокатов тратиться не придется — суд вынесет оправдательный вердикт.

Я выдержал театральную паузу, наблюдая, как с лица пристава сползает уверенность, и нанес свой удар.

— А вообще, знаете… Пожалуй, мы с Владимиром Феофилактовичем не станем ждать вашего следствия. Мы сами, сегодня же, подадим официальную жалобу на этого Степана Петровича. За нападение на воспитанников и личное, физическое оскорбление, нанесенное мне, подопечному тайной советницы.

Владимир Феофилактович, до которого наконец дошло, как именно я разворачиваю дышло закона, гордо выпрямил спину, поправил пенсне и веско кивнул, подтверждая серьезность намерений.

— И вот тогда, господин пристав, этому Степану Петровичу придется действительно несладко. — Я чуть понизил голос, добавив в него бархатной, обволакивающей угрозы. — Вы же понимаете: Анна Францевна — дама в высшем свете крайне влиятельная и, смею заметить, весьма злопамятная. Урона своему честному имени она ни за что не спустит. Пойдет этот ваш хороший унтер-офицер так далеко и надолго, что дорогу обратно забудет.

Я сделал выразительную паузу, давая понять, что угроза касается не только надзирателя.

— Да и те, кто решит дать ход его кляузе, рискуют навлечь на себя ее гнев.

В кабинете стало очень тихо. Околоточный тяжело засопел, уткнувшись взглядом в свои начищенные сапоги — лезть на рожон ему явно расхотелось.

Пристав медленно откинулся на спинку стула. Взгляд его стал жестким и оценивающим. Он ясно осознавал, что связываться с дамой из высшего света ради какого-то побитого унтера и пары десяток, так себе идея.

Я уловил этот секундный затык. Пора было класть на весы пряник.

— Господин пристав. Я хотел бы вам кое-что сказать. Лично. С глазу на глаз.

Холеный щеголь моментально понял намек. Пристав перевел взгляд на своего мрачного подчиненного и небрежно махнул рукой.

— Сидор Карпыч, голубчик, обожди-ка меня за дверью.

Околоточный тяжело засопел, но перечить начальству не смел. Поднявшись, он молча вышел в коридор. Владимир Феофилактович, продемонстрировав чудеса интеллигентной деликатности, тут же пробормотал что-то про срочный поиск нужного циркуляра и ретировался в самый дальний угол кабинета, к шкафам.

Оставшись наедине с полицейским, я сунул руку во внутренний карман пиджака. Пальцы привычно нащупали пачку ассигнаций. Отсчитав ровно тридцать рублей, я выложил их на зеленое сукно и сдвинул к краю стола.

Взгляд пристава мгновенно потеплел на несколько градусов.

— Скандал не нужен никому, — ровно произнес я, обозначая условия сделки. — Ни нам, ни вам. Приют готов закрыть глаза на этот прискорбный инцидент и не давать ход встречной жалобе. Но у меня есть условие. Этот негодяй должен лично извиниться перед воспитанниками, которых он оскорбил, а затем собрать свои манатки и бежать из Петербурга куда подальше.

Пристав задумчиво коснулся хрустящих купюр.

— Потому что одно дело — тихо договориться с вами и решить все миром, — добавил я, вбивая последний гвоздь. — И совсем другое — если об этом прознает Анна Францевна. А она прознает, если Степан Петрович будет болтать или писать кляузы. И вот тогда прилетит всем.

Этого оказалось более чем достаточно.

Пристав мгновенно смахнул тридцать рублей со стола прямо в карман мундира. На его лице расцвела широкая, благожелательная улыбка государственного мужа, радеющего за порядок.

— Да-да, вы абсолютно правы, Арсений, — закивал он, словно мы обсуждали благотворительный бал. — Присяжные вас, несомненно, оправдают, а вот ненужная шумиха… Она ведь и на меня тень бросает. Совершенно ни к чему нам эти дрязги. Не извольте беспокоиться, я сам со Степаном Петровичем переговорю, он все поймет и принесет извинения. Все решу в лучшем виде.

Полицейский щеголь грузно поднялся и одернул мундир.

— Мое почтение, Владимир Феофилактович! — громко бросил он в сторону книжных шкафов. — И вам всего доброго, Арсений.

Через минуту тяжелая дубовая дверь захлопнулась, и шаги легавых окончательно стихли в коридоре. Инцидент был исчерпан.

Директор выбрался из своего укрытия между шкафами и буквально рухнул в кресло. Дрожащей рукой он стянул пенсне и принялся остервенело вытирать скомканным платком взмокший лоб.

— Господи, помилуй… — пробормотал он, глядя на меня совершенно ошарашенными глазами. — Арсений… Да как же это? Я давно задаюсь вопросом, как у тебя так ловко получается? Откуда такие умения?

Он растерянно всплеснул руками.

— Это же сложнейшая, чиновничья дипломатия! Вычурная эквилибристика! И перед генералом Зарубиным тогда не робел, а сейчас… Вы же тертого пристава буквально вокруг пальца обвели! Перекрутили да еще раскланялись на прощание! Где… где вы этому научились, мальчик мой⁈

Я смотрел на учителя и понимал, что сейчас ступаю по очень тонкому льду. Спалиться нельзя.

Медленно опустившись на стул, устало потер переносицу.

— Жизнь Владимир Феофилактович, — ровным, глухим голосом начал я. — Хочешь жить — умей думать. У меня получается. Да и на улице я пожил, посмотрел. А что касается полиции и всех этих начальников… — Я позволил себе короткую, циничную усмешку. — Страх перед чинами, погонами и мундирами пропадает в тот самый миг, когда ты осознаешь одну простую истину. Под любым двуглавым орлом, в любом высоком кресле сидит обычный человек. Из плоти и крови. И человек боится, каждый своего: кто-то потерять место, кто-то опозориться. Покажи ему эту угрозу, а потом дай легкий выход — и он сам сделает все, что тебе нужно. Правда, есть те, кто не боятся или им нечего терять, но с ними надо по-другому. Нужно просто научиться их различать, я научился.

Владимир Феофилактович медленно опустил руку с платком на стол. Взгляд педагога изменился и остекленел. Было видно, что он находится сейчас где-то далеко.

Не став мешать директору, я тихонько поднялся и вышел из кабинета.

Время у меня еще было, и я решил просто пройтись по приюту.

С десяток шагов по коридору, и вот я у учебных классов. Толкнув приоткрытую дверь, я заглянул. У доски, перепачканный мелом, распинался Костя. На задних партах, ссутулившись и высунув от усердия кончики языков, сидели Кот и Упырь. Кот то и дело макал перо в чернильницу, хмурясь.

Я довольно хмыкнул и, прикрыв дверь, пошел дальше.

В подвале меня встретил густой запах канифоли, раскаленного олова и печной гари. Старка сидел на своей тележке и методично облуживая худой медный таз. А вокруг десяток парней с любопытством наблюдали за его работой. Никакой суеты.

Поднявшись на чердак, я застал Яську у печи, перебирающим замусоленные карты.

Увидев меня, он просиял.

— Сеня! — звонко крикнул. — Пелекинемся в калтишки-то?

— Ну давай, раскинем в дурака, — улыбнулся я, присаживаясь рядом.

Яська счастливо закивал. Он неловко, но быстро сдавал. Мы сыграли. Пару партий, которые выиграл довольный Яська, а я понял, что пора выезжать на уроки.

В особняк Анны Францевны я входил, мысленно готовясь к бою. И не ошибся. Стоило мне переступить порог гостиной, как она вышла навстречу и резко остановилась.

Ее взгляд мгновенно сфокусировался на моем лице. Глаз мой отливал синим, на подбородке красовалась ссадина, а костяшки рук, хоть я и пытался спрятать их за спину, покрывала свежая бурая корка.

— Арсений… — выдохнула опекунша. Тонкие пальцы в кольцах судорожно сжали кружевной платок. Ее глаза расширились. — Что с вашим лицом⁈ Что это за вид⁈

— Гололед, матушка. — Я попытался изобразить виноватую, неловкую улыбку, пуская в ход заготовленную легенду. — Ступени у приюта обледенели… Поскользнулся, упал неудачно. Летел с крыльца, руками тормозил…

— Вздор! — Голос Анны Францевны звякнул, как бьющийся хрусталь. Она сделала шаг вперед, ее ноздри гневно раздувались. — Вы держите меня за слепую дуру⁈ Ступени оставляют синяки на коленях, а не сбитые в кровь кулаки! Вы дрались, Арсений! Дрались, как последний портовый грузчик!

Она начала меня распекать, а мне оставалось только молчать. Приходилось стоять, покорно опустив глаза, и выслушивать нотации.

Говорила о том, что уличные замашки неискоренимы, что один такой скандал может навсегда закрыть передо мной двери приличных домов и опозорить ее честное имя. Мое эго внутри глухо рычало, но холодный рассудок держал его на цепи. Она была права.

Расплата продолжилась в библиотеке.

Пришедшие учителя словно почувствовали недовольство хозяйки и гоняли меня в хвост и в гриву. Тягучие, выматывающие уроки физики, математики и латыни. Но я упрямо скрипел пером, вызубривал склонения и демонстрировал идеальное прилежание, чтобы хоть немного задобрить матушку.

После занятий состоялось чаепитие. Мы сидели в малой гостиной. Тончайший китайский фарфор тихо позвякивал о блюдца.

Анна Францевна все еще недовольно и подозрительно косилась на мои фингалы, но первый, самый страшный гнев прошел.

Она грациозно отпила чай и начала благодушно рассказывать светские новости. Намедни ее официально пригласили на званый обед к графу Игнатьеву, а в пятницу ожидали на суаре у княгини Мещерской. Лед отчуждения, сковавший ее после скандала, окончательно треснул. Репутация была полностью восстановлена, она снова стала величиной в Петербурге. Осознание собственной значимости явно ее размягчало, возвращая расположение духа.

Когда чай был допит, Анна Францевна пригласила меня в кабинет.

Она опустилась в глубокое кресло, тяжело вздохнула и выложила на полированную столешницу пухлую папку из тисненой кожи.

— Все готово, Арсений, — тихо произнесла она, положив ладонь на папку. — Здесь документы об официальном опекунстве.

Она внимательно, с затаенной тревогой посмотрела на мои сбитые костяшки и покачала головой.

— Я склонялась к тому, чтобы отпустить тебя… Но теперь, глядя на это, даже не знаю. — В ее голосе зазвучало сомнения.

Я медленно опустился на стул напротив. Ссутулил плечи, на лицо легла маска глубокой, затаенной сыновней скорби.

— Понимаю ваши опасения, матушка. — Голос дрогнул, прозвучав глухо и надломлено. — Но поймите и вы меня. Эта поездка… не блажь. Это мой последний долг.

Я поднял на нее глаза, полные печали.

— Там, на погосте, лежит моя мать. Я должен поехать. Должен поклониться ей в последний раз и попросить прощения. Мне нужно. Чтобы вернуться сюда, под ваше крыло, и начать новую, чистую жизнь. Без оглядки на прошлое. Умоляю, позвольте мне отдать этот долг.

Анна Францевна замерла. Она долго, испытующе вглядывалась в мое лицо, пытаясь найти там фальшь. Не нашла.

Опекунша тяжело, обреченно вздохнула и прикрыла глаза.

— Хорошо, Арсений. Я согласна, — тихо произнесла она. Пальцы легли на застежку папки. — Вы поедете в Москву. Однако…