14. С начальством не спорят

Марина знала много и много не знала. Все разом. Смешать, но не взбалтывать. Коктейль “Амнезия”. И зонтик. Прямо беда. После второго наперстка сливок на брудершафт Марина разговорилась, а вот у меня в голове все весело гудело и пело мерзким голосом Асти. Фейское сливочное опьянение было еще той гадостью. Я и при жизни не любила алкоголь. Мне все время казалось, что, выпив, я выгляжу глупо. А сейчас меня точно никто не видел, да и вряд ли Марина станет откровенничать с тем, кто отказывается пить с ней сливки. Зато у меня наконец появился кто-то, кто меня раз – понимает, два – слушает, три – проясняет картину мира. Вот с третьим вышли неожиданные сложности. Марина была как золотая рыбка. В плане памяти. Тут помню – там не помню. Сям мерещится. Все ее фейское существование было отрывистым и криво склеенным, как открытка от пятилетнего ребенка на восьмое марта. И возможно, именно поэтому она и протянула так долго. Марина просто не помнила своего прошлого. Нет боли, нет причины для грусти. И каждый день новости. – И ты не помнишь, как умерла? – я отхлебнула свежих сливок. Густых, но не взбитых. Болтать мы решили прямо в молочном отделе магазина, чтобы не телепортироваться за добавкой. Атмосфера, конечно, не сильно располагала. Никакой злачности. Днем сюда заглядывали мамы с детишками и пенсионеры, а ночью только гудели холодильники да скреблись в подвале пугливые мыши. – Как умерла – смутно, но помню. Мы ехали в машине, я и Стефан… Только не спрашивай, кто такой Стефан – не помню. Слева было море. Знаешь, яркое очень. Синее. И солнце блестело на хромовых вставках. А потом какое-то движение, и крик. Удар, и почему-то темно и тяжело. Больно было. Недолго, секунду или две. Потом – все. Остальную жизнь – не помню. Родителей. Дом. Семью. Школу не помню. Кого ненавидела, с кем дружила. Пацан вроде какой-то был мелкий. Но кто он мне – не знаю. – Совсем не помнишь? – Да. Как я оказалась в машине. Почему. Где мои родные. Друзья. Дети. Муж? Хотя вряд ли – какой муж с моим-то характером? Ничего. Только боль, море, солнце. – Мне очень жаль. – Сложно жалеть о том, чего не помнишь. – Марина пожала плечами. Потом откинулась на стопку сложенных картонных пакетов, закинула ногу на ногу и подсунула салфетку под голову. – Мне кажется, я была классной. Не как ты. Ты точно не тусовщица. И почему тебя вдруг в феи забрали? Из жалости, что ли? – Не знаю, – мне стало иррационально обидно. Можно подумать, в феи годится только Марина! – Я работала программистом в одной фирме. Потом ушла… Курьером интереснее. – Угу, столько новых лиц, – поддела Марина. – А потом какой-то недовольный клиент убил тебя за опоздание? – Почти. Рассказывать ей про Макса и перестрелку не хотелось. – А как стала феей, помнишь? – Смутно. Там был какой-то мужик. Неприятный. Кажется. И очень много синего неба сверху и лава внизу. Но о чем говорили – не помню. – А как же ты тогда фействуешь? – Ну договор-то при мне, там все записано. Его невозможно потерять, – неожиданно зло сказала Марина, и я сразу поверила. – И как оно? – я отодвинула сливки в сторону, и так уже язык заплетается. – Выполнять задания, нести людям счастье? – Иронизируешь? – Марина помрачнела и отгородилась от меня волосами, пряча глаза. – Убивать я умею. Наверно, лучше всех фей. Но вот радости от этого ни на копейку. – Убивать? Погоди, почему… – А, ты еще не разобралась… У каждой феи – своя специальность. Как в полиции, например. Кто-то наркоманов ловит, кто-то штрафы выписывает, кто-то за столом сидит… – А ты? – Я устраиваю несчастные случаи, – Марина многозначительно постучала черными наманикюренными ногтями по творожному сырку. – Стечение обстоятельств. Идеальное. Чтобы никто и никогда не смог догадаться, что вот тот, в зеленой шапочке… – Марина указал за окно, где как раз какой-то бомжеватый мужик попрошайничал у прохожих на опохмел, – помер с умыслом, а не потому, что ему не свезло и он сейчас достал мужика, который только вышел из тюрьмы. За окном завязалась короткая драка. Два удара – и попрошайка влетел головой в бордюр. Подергался пару раз и умер. Это было ужасно. Потому что я почувствовала его смерть. Всем телом. И даже увидела. Словно до этого человек был яркий, а мимо прошло нечто и высосало все краски. Мало того, этот черно-белый артхаус еще и фонил от тела метра на три, обесцвечивая реальность. – Это твой клиент? То есть ты – фея смерти? – обалдело спросила я. – Нелепой смерти, – поправила Марина. – Я – работник месяца. Жаль у нас доски почета нет. Этот парень – не мой клиент. Он по собственной дурости убрался… Рядом со мной такие вещи происходят сами по себе. Знаешь, я для них словно магнит – сразу притягиваются. А ты чем промышляешь? – У меня написано… – я полезла в корсет и остановилась, вспомнив, что показывать свою инструкцию нельзя, – что я должна “сделать счастливым”. Ну, обеспечить второй половинкой, домом полная чаша, собакой, белым забором. Глаза у Марины стали квадратными от удивления: – Погоди, а потом? – Все, там больше ничего не написано.Только сделать счастливым. Фея нелепой смерти подперла щеку ладонью и задумалась. – А что-то не так? – обеспокоенно спросила я. Которая и сама знала, что не так. Потому что осчастливливать мне приходится того идиота, который виноват в моей смерти. И еще как-то несолидно выходило – вот у Марины мрачная, но серьезная специальность, а я свахой работаю. Как Гузеева. – Конечно, – Марина посмотрела мрачно и трезво. – Тот, кто нас нанял, имеет свою долю. И он любит боль, страх и отчаяние. А не радугу, алтари и колыбельки. Все, кого я знала раньше, несли только беду. Не всегда смерть, но всегда горе. Мысль понятна? – Все? – Да, все, кого я помню. – Может, я исключение? А почему ты… ну, самая долгожительница тут? Хорошо делаешь свою работу? – Не, работали девчонки покруче. Одну помню, подстраивала гадости так, что завидно было. Все, знаешь, от начала до конца. Профи. Но ее больше нет, а я – есть. – А отпуска не положено? Ну, между работой могу я семью навестить? Помочь престарелой тетушке полить петунии, сестренке сдать экзамен… Марина заново наполнила наши стаканы, которые были всего лишь скорлупками от фисташек, и посмотрела с неожиданной горечью. – Если бы я помнила свою тетушку, не прожила бы так долго. Понимаешь, дурочка? – То есть нельзя? – Можно, но потом тебе становится забить на работу, а потом на того, кто тебе ее поручил. И ты вжуу-ух… Дзынь! – Марина пьяно взмахнула волшебной палочкой, и в магазине предсмертно вздрогнул холодильник. – И в лаве, – закончила я. – Твоя амнезия тебя спасает, да? – Ну, если мне надоест, я всегда могу сказать свое имя вслух. И хрум, хрум, хрум – ни меня, ни страхов. Мне не понравилось про “хрум-хрум”. Эту гадость я решила прояснить позже. – И что, теперь это навсегда? – в голове колокольчики звенели все сильнее, и только этим я могла объяснить то, что Марина вдруг оказалась близко-близко. Так близко, что я различила отдельные мелкие блестки-чешуйки у нее на глазах и смогла услышать то ли шепот, то ли выдох: – Шептались, что можно убежать. Только я не знаю никого, кто смог. Но болтали… разное. – Ты уверена? Может, память подводит, и кому-то удалось? – Не, подружка. Такое бы я запомнила. Накрепко. Я придвинулась еще ближе и спросила так тихо, как только могла: – Как? – Хочешь жить? Я даже мгновения раздумывать не стала. Если бы я могла повернуть время назад, то никогда бы не поехала отвозить тот заказ. И за день до этого в ресторан со Светкой тоже бы не пошла. – Очень, – честно призналась я. – Болтали, что можно вывернуться. Только должно очень повезти. Один шанс на миллион. Была одна девчонка. Твердила, что ей чуточки не хватило, чтобы вырваться и стать обратно живым человеком. А потом… – Хрум-хрум? – Точно. – Так что надо сделать? – Нет, делать должна не ты. Вот тут сложность. Другой человек, живой человек. Твое имя на том листочке. Он должен позвать тебя по имени. По фейскому имени. Зная, что зовет именно тебя. Осознанно. Мало того – желая тебя вернуть. Спасти. И тут я поняла, что это большая подстава. Вот прямо размером с гору. – Но если я заикнусь про свое имя, то меня не станет. Хрум-хрум. Ты же сама сказала. – Верно мыслишь, – Марина прищурилась. – А также если ты напишешь имя или попытаешься передать кодом, или пропоешь. Никак нельзя… А с кадровой проблемой наш директор, сама понимаешь, не знаком. Достал новую дурочку, выдал крылья, волшебную палочку и вперед. – Но теперь есть над чем подумать. Марина кивнула. Потом поднялась очень трезво, словно не глушила тут сливки скорлупками и проговорила деловито: – Пора. У меня там как раз наступает нужный момент… – Погоди, – я вдруг испугалась, что Марина сейчас уйдет. Просто уйдет навсегда. И я опять останусь одна. И меня никто не будет видеть, и поговорить не с кем, и слышат меня только комары. – Как тебя найти? Есть у нас какая-то фейская почта? Емейл? Мобильники? – Зачем фее мобильник, ее ж никто не слышит. Если захочешь меня позвать, – Марина улыбнулась, – сделай что-нибудь нелепое и смертельное. Я приду. И растворилась в воздухе, оставив после себя горку черных блесток. Очень готично, я с сожалением посмотрела на свои – серебристо-розовые. Залпом допила сливки и вернулась к Волкову.