Глава 9

Геннадий Юрьевич Ивановский мог бы стать потомственным интеллигентом. Но не стал. Его мать до самой пенсии проработала врачом скорой помощи.

Геннадий считал работу матери тяжелой и неблагодарной. Нельзя сказать, что он не любил свою мать. Он был искренне привязан к ней, особенно в детстве. Но не мог простить своей матери, что дома видел ее нечасто. Если она работала в первую смену, то к вечеру валилась с ног. А если дежурство выпадало на ночь, мать к утру приходила бледнее тени. А ему так хотелось видеть ее нарядной и веселой.

Замотанность матери по мере его взросления все больше раздражала Геннадия. Длилось это где-то лет до тринадцати. В этом возрасте до Геннадия начало доходить, что это не так уж плохо, что мать то занята, то хочет отдохнуть. Она мало приставала к нему с вопросами, разве только спрашивала, когда они встречались на кухне или сталкивались в прихожей:

– Как дела, сын?

– Нормально, – отвечал он.

– Тогда ладно, – улыбалась она, уже думая о чем-то своем.

И Геннадий, проскальзывая мимо матери, вспоминал, что почти все его приятели жаловались на то, что родители бдят за ними и днем и ночью.

Вот отец время от времени пытался контролировать сына. Но его, слава богу, считал Геннадий, от отцовского долга вовремя отвлекали мысли о высоких материях. И все потому, что отец его был философом. Не просто по жизни, а самым настоящим философом. Хотя бывают ли философы настоящими, Геннадий сильно сомневался. Он разделял мнение американского писателя девятнадцатого века Адамса Генри Брукса, который говорил: «Философия – это маловразумительные ответы на неразрешимые вопросы».

Как-то так, но тем не менее Ивановский-старший был доктором философских наук. У него была куча учеников, которые по духу ему были намного ближе, чем родной сын, который с трудом отличал Аристотеля от Диогена и Гегеля от Канта.

Когда у отца возникало желание приобщить сына к рассуждениям авторов философских трудов, сын отмахивался и говорил:

– Пап, надо быть проще, и тогда люди к тебе потянутся.

– Какие люди? – впадал в ступор отец.

– Обыкновенные люди, – улыбался сын.

Ивановский-старший хватался за голову, поднимал длинными пальцами вверх свои густые волосы. А потом опускал руки и смотрел на сына секунды две, как на внезапно вынырнувшее из небытия привидение. После чего махал руками и исчезал за дверью своего кабинета.

К радости Геннадия, желание заняться воспитанием сына у отца возникало крайне редко.

Собственно, родители могли не беспокоиться о будущем сына. Геннадий рос беспроблемным ребенком, он хорошо учился. Без чьей-либо протекции и без денежных вливаний родителей он с первого же раза поступил в строительный институт. Получал стипендию, которую оставлял себе. Родители о ней ни разу не заикнулись. Окончив институт с красным дипломом, он быстро подыскал себе вполне приемлемую для человека без опыта работу. К слову, долго он на ней не задержался, перешел на работу в более успешную фирму. Проработал в ней пять лет. Поднабрался опыта, обзавелся полезными знакомствами.

Но Геннадий Ивановский не был до конца доволен своей жизнью. И все потому, что он мечтал о своем деле. Он спал и видел себя хозяином собственной строительной компании.

И однажды Геннадию, что называется, подфартило. Ему удалось вовремя подсуетиться и, как говорится, хапнуть.

У него появилась своя строительная компания, сначала совсем маленькая. Но она довольно быстро начала разрастаться. Ивановский, где хитростью, где лестью, где подкупом, захватывал все новые и новые участки под застройку их однотипными многоэтажными домами. Высота этих монстров достигала двенадцати – тридцати четырех этажей, большинство окрестных жителей считали их уродливыми.

Через несколько лет деньги рекой потекли в карман Ивановского. Но ему хотелось все больше и больше. Он, как тот шах из «Золотой антилопы», все никак не мог насытиться и кричал мысленно: «Еще! Еще!»

К людям, работавшим в его компании, и особенно к рабочему классу Ивановский относился как к рабской силе. Примерно так, как владелец плантаций из сахарного тростника относился к своим рабам. В душе он искренне сожалел, что не может полностью распоряжаться ими, например заставлять их работать без выходных. Того, что они батрачили на него по шесть дней в неделю, ему было мало. Их безропотность доставляла ему удовольствие. Он считал, что так и должно быть! Раз они работают в его компании и получают от него пусть и небольшие, но деньги. Ведь он не только не дает им умереть с голоду, но и позволяет содержать свои семьи. Хотя, как считал Ивановский, народец пошел неблагодарный, так и норовит уйти с работы вовремя, не желая повкалывать на благо его компании лишних два-три часа в день. Он всякий раз искренне радовался, когда ему удавалось заставить работать их сверхурочно.

То, что они нередко валились с ног от усталости, болели, его не волновало. И то, что многим из них было под шестьдесят, а некоторые уже и перешагнули шестидесятилетний рубеж, его не волновало. А чего волноваться, если сами верхи повелели, несмотря на возраст, всем батрачить до шестидесяти пяти. То, что не все сидят в теплых кабинетах, власть имущих не волновало.

Работяги Ивановского работали под открытым небом и в дождь, и в жару, и в мороз.

Кому им пожаловаться на тяжелый труд и шестидневную неделю? Выйти на улицу и закричать: «Ау, профсоюзы!»

Так профсоюзы по стройкам не ходят. Вообще, создавалось такое впечатление, что они по большей части находятся в круглогодичной спячке. Так что безнаказанной эксплуатации ничто и никто не собирался мешать. Оттого-то его наглость и уверенность в своей безнаказанности росла как на дрожжах.

Женился Геннадий Ивановский рано. Как ему казалось, по расчету. Нет, расчет его был не материальным. Просто жена его Марина была девушкой из порядочной и интеллигентной семьи. Мать всю жизнь проработала учительницей начальных классов. Отец, начиная с простого инженера, дорос до главного инженера завода, того самого, в котором он и начинал свой трудовой путь.

Марина, несмотря на свою начитанность, образованность и работу переводчицей с французского языка научных книг, была прекрасной хозяйкой. Она готовила так вкусно, что могла бы работать шеф-поваром в Париже. Хотя нет, что ей Париж? В Питере или в Москве.

Но Марину устраивала ее собственная работа и ее место жительства. Муж ее тоже устраивал. Геннадий был на самом деле внимательным и заботливым мужем. Пусть он при вступлении в брак и не испытывал к Марине пылающей страсти, но он понимал, что получает в дар сокровище. И, как добросовестный собственник, он собирался беречь его всю жизнь. Что он и делал на протяжении всех лет их супружеского союза.

Один раз он предложил Марине уволиться с работы и заняться только домом и семьей. Но жена мягко отклонила его предложение, и Геннадий больше никогда не возвращался к этому вопросу. Тем более что работа не мешала жене держать дом в чистоте и уюте. Домочадцы ни разу не остались без вкусного завтрака, обеда или ужина. Если говорить о праздниках, то во время них стол ломился от всяких вкусностей. С воспитанием детей Марина также справлялась на «отлично».

Геннадий никогда не задумывался, как жене удается со всем этим управляться и повсюду успевать. Он считал это само собой разумеющимся, по негласному брачному соглашению. Его дело – зарабатывать и приносить в дом деньги. Все остальные обязанности автоматически перекладывались на хрупкие плечи жены. И она не жаловалась, не дурнела. Скорее наоборот, расцветала и с каждым годом становилась все лучше. По крайней мере, именно так считал Геннадий.

Неожиданно для себя он полюбил родившихся у них детей. И не просто полюбил… Геннадий, конечно, слышал об отцовском инстинкте, но только ухмылялся над этим понятием, считая все рассказы о нем байками.

Но, к его большому удивлению, его отцовский инстинкт проснулся в нем сразу же после появления первенца. Вернее, он клюнул его по темечку, как только Геннадий взял на руки в первый раз сначала сына, а потом дочку. Эти красные орущие существа умудрились мгновенно прикипеть к его сердцу.

В одно из таких упоительно сладких мгновений, когда сердце его защемило от безусловной любви к своим крошкам и едва уловимого смутного волнения за их будущее, Геннадий подумал, как же был неправ великий Бернард Шоу, то ли в шутку, то ли всерьез обронивший однажды: «Юность – восхитительная штука. Тратить ее на детей – преступление».

Геннадий был уверен, что они с Мариной поступили правильно, родив детей совсем молодыми. Они с женой оба здоровы и полны сил, которые готовы тратить на безоблачное счастье своего потомства. При таком раскладе у них есть большой шанс и о правнуках позаботиться. Так думал Геннадий Ивановский.

И жену свою он стал не только больше любить, но и почитать, чуть ли не боготворить именно за то, что она была матерью его детей.

Дела у Геннадия Юрьевича Ивановского до поры до времени шли прекрасно. Но не зря говорит народная мудрость, что «и на старуху бывает проруха» или «не все коту Масленица, придет и Великий пост».

И все-таки если хорошенько подумать, то к тому, что произошло в жизни Ивановского, лучше всего подходит совершенно другая пословица. А именно: «Жадность фраера сгубила». Да-да, именно алчность предпринимателя Ивановского ослепила его и лишила разума, как и шаха в «Золотой антилопе». Он не рассчитал своих сил и надорвался, зацапав одновременно сразу два больших проекта.

На каком-то этапе поспешно принятый проект дал трещину, начал крениться и грозил обрушиться совсем.

Спасая свою строительную империю и свое состояние, Геннадий Ивановский кинул несколько тысяч дольщиков.

Люди остались без денег и без квартир. Многим из них вообще негде было жить. У большинства были семьи с малыми детками.

Но Геннадия Ивановского это не волновало. Дети это были не его. Его дети, слава богу, сыты, обуты, живут в холе и тепле. Совесть его, перекормленная сначала малыми, а потом и большими уступками и закрытием глаз на все несправедливости, какие совершал хозяин, и на этот раз не стала его тревожить. Негодяи всех мастей уже давно усвоили, что без совести и сострадания жить гораздо спокойнее.

Пусть философы рассуждают о несправедливости миропорядка. Когда Геннадий только начинал вставать на ноги, отец его с осуждением пробурчал:

– Капитализм есть религия золотого тельца.

– Это ты сам, батя, придумал? – рассмеялся тогда Геннадий.

– Нет, – ответил отец, – это сказал великий Николай Бердяев, русский религиозный философ.

– А… философ, – насмешливо протянул сын, – да еще и религиозный. С таким, конечно, не поспоришь, – Геннадий развел руками. Он не собирался слушать, что ему дальше скажет отец.

А тот собирался образумить сына цитатой все того же Бердяева: «Буржуа создает самое фиктивное, самое нереальное, самое жуткое в своей нереальности царство денег».

Но, увы, не получилось. Оставив отца в недоумении, Ивановский-младший продолжил расширение своей компании.

Поэтому логично, что, когда на горизонте замаячил призрак краха, Ивановский-младший не вспомнил о предостережениях отца и тем более о словах Бердяева.

Кинув дольщиков, он умыл руки. И все бы, скорее всего, обошлось, если бы не Лилиана Скворецкая.

«Кто же знал, – думал позднее Ивановский, – что эта дурная баба в петлю полезет? Ну и что, что пятеро детей?!»

Ивановский вспомнил о своих детях и поморщился:

«В конце концов, у нее есть муж! Вот пусть бы он и отдувался! И все-таки хорошо, что ее откачали. А то бы меня ни за что ни про что и под суд могли отдать. А так, глядишь, шум утихнет и все с рук сойдет».

Но не повезло Ивановскому, не сошло. Сам он винил во всем журналистов. Власть на местах к нему особых претензий не имела. Не он первый, не он последний.

«Если всех сажать, – размышлял Ивановский, – тюрем не хватит».

Но к нему пришли. Вернее, пришла. Жена уехала в гости к родителям. Он остался домовничать с детьми. Уже было поздно, дети шалили, не хотели ложиться спать. И Геннадий решил на сегодня сделать им послабление. Они играли в железную дорогу и ждали разносчика пиццы.

Услышав звонок в дверь, Геннадий отправился открывать, не подумав о том, что домофон промолчал. Ну и в самом деле, разносчик мог пройти с кем-то из жильцов. В их подъезде иные и по ночам шляются.

Открыв дверь, к своему удивлению, Геннадий увидел на пороге не парня, а несколько странно одетую, немолодую уже даму.

– Вот уж не думал, что теперь пиццу разносят такие сказочные красавицы, – решил пошутить мужчина.

– Разносят, разносят, – проговорила ворчливо сверкающая с ног до головы дама и сунула в руки Геннадию отобранную у разносчика пиццу.

– Благодарю вас, – начал было он.

Но договорить не успел, сказочное создание с такой силой толкнуло его в грудь, что он вместе с прижимаемой к груди пиццей, пролетев несколько метров, приземлился на пятую точку в самом конце коридора. Пиццу при этом Геннадий из рук не выронил.

– Вы чего толкаетесь? – изумленно спросил он.

Вместо ответа на его вопрос, она спросила:

– Ты знаешь, кто я?

– Понятия не имею, – сердито ответил он.

– Я Фея!

– Хабалка ты, – вырвалось у Геннадия, – а не фея.

– Ты не дослушал! Я Фея с топором!

В мозгу Ивановского зашевелились обрывки каких-то воспоминаний. Вроде он читал о чем-то подобном в интернете.

«Ну это же чушь», – одернул он сам себя.

– Вставай и иди! – распорядилась Фея.

– Куда?! – глаза Ивановского полезли на лоб.

– В комнату, – несколько устало проговорила она.

И Геннадий догадался, что беседа с ним не доставляет ей особого удовольствия.

– Там дети, – ответил он.

– Очень жаль, – сказала она, – придется их куда-нибудь закрыть, – проговорила она, – чтобы они не видели…

– Чего не видели? – перебил он ее, чувствуя, как необъяснимый холод пронизывает его до костей.

– Как я буду рубить тебе голову, – равнодушно ответила она и достала из своей сумки топор.

– О господи! – вырвалось у Ивановского.

– Не поминай Господа нашего всуе, – одернула его та, что назвалась Феей. – Иди!

– Я никуда не пойду! – закричал он, – не сдвинусь с места!

И тут выбежали из комнаты его сын и дочь.

– Папочка! – закричали они наперебой. – С кем ты здесь разговариваешь?

Увидев Фею, ребятня обрадовалась:

– Ой, какая блестящая тетя! Какие у нее туфельки! Какое платье! И шляпка! Она добрая волшебница?

– В-в-волшеб-ница, – внезапно застучав зубами, заикаясь, ответил Геннадий, – толь-ко она нн-не-добрая!

– Как недобрая? – удивились дети.

Геннадий наконец-то выронил из рук пиццу.

Сын поднял ее и радостно воскликнул:

– Эта Фея нам пиццу принесла.

Дочь посмотрела на отца и проговорила укоризненно:

– А ты, папа, говоришь, что она недобрая.

Дети схватили за руку отца и потащили его в комнату. Фея сама пошла за ними.

Тут они разглядели топор и спросили с любопытством:

– Папочка, а зачем ей топор?

– Она пришла отрубить мне голову! – взвыл Геннадий.

– Как то есть голову? – удивленно переглянулись дети. Потом перевели свои доверчивые взгляды на Фею и спросили: – Понарошку? Это игра такая?

Фея молча переводила взгляд с девочки на мальчика, потом наоборот. Наконец она сказала тихо:

– Это, детки, не игра.

– Не игра? – переспросили они. – А что же?

Фея молчала. А Геннадий рухнул на колени, протянул молитвенно руки и пополз к ней:

– Не губи меня! Пожалей моих деток! – молил он, заливаясь слезами, такими крупными и горькими, какими он ни разу в жизни не плакал, ни в детстве, ни много позже, в глубокой старости.

– А ты пожалел чужих детей? – глухо спросила Фея.

– Я не нарочно! Затмение на меня нашло! – выкрикивал Геннадий, не переставая плакать. – Бес попутал! Я все исправлю!

Дети, кажется, поняли, что в их доме происходит что-то нехорошее. И тоже залились слезами. Они подбежали к отцу и опустились на колени рядом с ним.

Фея долгую минуту смотрела на эти сморщенные от плача лица, на перепуганные детские глаза. Впрочем, мужчина, как она чувствовала, был перепуган больше их. Может быть, он даже мысленно уже не раз простился со своей жизнью.

– Ладно, – сказала она наконец, – живи!

Но когда Геннадий в пылу благодарности склонился к ее ногам, чтобы поцеловать их, Фея грубо, как шелудивого пса, отпихнула его.

От неожиданности он опрокинулся на спину. Потом заставил себя подняться. Это удалось ему с ценой больших усилий. И если бы не присутствие рядом перепуганных детей, он бы не нашел в себе сил встать.

– Слушай сюда! – сказала между тем Фея.

Ивановский поднял голову.

– Если ты хочешь жить и беспокоишься о судьбе своих детей, – проговорила Фея зловещим голосом.

– Нет! – вырвался из его груди душераздирающий крик.

– Цыц! – прикрикнула она. И взмахнула поднятым вверх топором. – Молчи и слушай.

– Да-да, я слушаю, – прошептал он.

– Так вот, ты позаботишься о чужих детях. Впрочем, как и о взрослых: ты выполнишь все, что ты обещал людям. Или я лишу тебя головы! И твои ангелочки не смогут закрыть тебя своими трепещущими телами от моего топора правосудия. Понял ли ты меня?!

– Да! Я все понял! Клянусь, я выполню все, что ты требуешь.

– Не я требую, – поправила она его ледяным тоном. – Ты просто выполнишь то, что ты обещал.

– Да-да, – заторопился он, – я выполню то, что обещал.

После его слов Фея убрала свой топор, оглядела всех внимательным взглядом и, не прощаясь, покинула квартиру Ивановских.

Геннадий вздрогнул, услышав звук захлопнувшейся за страшной гостьей двери.

Дети, скованные страхом, стояли на месте, взявшись за руки. Они поддерживали друг друга и выглядели как одно целое.

Геннадий подошел к ним, погладил светлые головки и прошептал:

– Все-все, детки мои.

Они ожили и, плача, прижались к отцу.

– Папа! Она ушла насовсем? – спросил сын.

– Насовсем.

– И больше никогда не вернется? – прозвучал дрожащий голосок дочери.

– Никогда, – твердо пообещал отец.

И отправился закрывать входную дверь.

Принесенную Феей пиццу, разумеется, никто есть не захотел. И она прямиком отправилась в мусорное ведро.

Все трое не смогли уснуть до утра. Договорились ничего не рассказывать матери.

Но она все равно об этом узнала, заглянув через два дня в интернет.

Ивановский понял, что рассказать обо всем журналистам могла только сама Фея. Скорее всего, сбросив свой красочный рассказ в электронную почту одного интернет-издания или сразу нескольких. Это осталось неизвестным. Но множество статей рассказывало об одном и том же. А именно:

«Застройщик Геннадий Юрьевич Ивановский, которому нанесла визит Фея с топором, остался жив по чистой случайности. Дома оказались его дети. Мужчина умолял Фею пощадить его ради них, обещая выполнить данные людям обещания. Сердце Феи дрогнуло при взгляде, брошенном на обливающихся слезами ангелочков, и она предоставила застройщику шанс искупить свою вину».

Журналисты подмечали, что в случае приведения своего приговора Фея с топором всегда звонит в скорую. Правда, в полицию позвонить забывает или не считает нужным.

Мирослава, прежде чем ехать к Ивановскому, набрала номер его телефона. Он, узнав, что она частный детектив, согласился принять ее у себя в городской квартире.

Когда Мирослава приехала, дома был только сам хозяин и дети.

Геннадий Юрьевич пояснил, что жена на работе. Детективу, собственно, Марина Ивановская была без надобности.

А вот дети захотели присутствовать при разговоре. Мирослава не возражала. И они постоянно говорили о Прекрасной Фее.

Геннадий Юрьевич подтвердил их слова. Да, приходила к ним Фея с топором, при этом он клялся, что был трезв.

– Я знаю, что вы были трезвы. Вы не могли бы мне ее описать?

Ивановский неохотно выполнил ее просьбу. А потом добавил:

– Я не хочу, чтобы ее нашли.

– И мы не хотим, – добавили дети хором.

Мирослава, покинув квартиру Ивановских, подумала о том, что ей понятно, почему не хотят дети. Они просто повторяют слова отца, которого, судя по всему, горячо любят.

Но почему Геннадий Юрьевич не желает поимки Феи, загадка. Не мог же он в одночасье встать на путь исправления.

Когда она рассказала обо всем Морису, он не разделил ее сомнений, сказал, что в жизни некоторых людей бывают встречи, которые переворачивают все устоявшиеся привычки и полностью меняют мировоззрение человека. Нельзя сказать, чтобы такое случалось часто, но все-таки оно имеет место.

– Не знаю, не знаю, – ответила Мирослава и переключила свои мысли на другое.

Много позже детективы узнали, что Ивановский продал свой загородный особняк, гараж, состоявший из нескольких роскошных иномарок, закрыл счета и достроил дома.

После этого Мирослава проговорила:

– Пожалуй, ты тогда был прав.

Морис ничего не ответил ей, только кротко улыбнулся, чем вызвал ее ответную улыбку.