Глава 13

– Подожди, он тебе это на полном серьёзе предложил? – подруга округляет глаза и смотрит на меня, не моргая.

– Похоже, чтобы я шутила? – раздражённо взмахиваю руками.

Со скоростью реактивной ракеты я ношусь по квартире, собирая в сумку необходимые вещи и документы. Главное ничего не забыть.

– Интересно, а ему это зачем? – Марина подпирает дверной косяк, мешая мне перемещаться между комнатами.

– Репутация, – говорю устало, – она для Красовского на первом месте. Хотя, если честно, мне кажется, что он о себе думает больше, чем необходимо. Тоже мне, первый жених в городе нашёлся, да кому есть дело до его личной жизни?

Так увлекаюсь, что забываю на мгновение, о том, что очень спешу на вокзал.

– Не скажи, – подруга отрицательно качает головой, – наш старый маразматик знаешь, как шифруется в ресторане?

– Ты о ком?

– Я о директоре, которому уже шестой десяток, между прочим. А он официанток по углам зажимает, но так, чтобы ни на одной из камер не засветиться. Да и про любовницу все знают, но в лицо ни разу не видели. Они, в смысле, бизнесмены эти, очень заморочистые в данном плане, вот и Сашка твой…

– Александр Юрьевич, – вырывается само собой, – и не мой он вовсе, Мариш, – смотрю укоризненно на девушку.

Подруга пожимает плечами, но вслух ничего не говорит.

– Ладно, пойду Стешку поцелую, и побегу, а то меньше часа до электрички осталось.

Малышка играет с говорящим плюшевым зайцем, сидя на раскладном диване.

– Стешечка, мне уехать нужно на чуть-чуть, – пальцами показываю соответствующий жест. – Ты с Мариной побудешь, ладно, моё солнышко?

Внимательно смотрю в голубые глазки девочки, и сердце больно сжимается. Не хочется оставлять её, но обстоятельства вынуждают делать не самый приятный выбор.

Стефания хоть и не разговаривает, но понимает всё очень хорошо, поэтому она широко улыбается и тянет ко мне ладошки, чтобы обнять на прощание. Когда мягкие тёплые пальчики обвивают мою шею, я не могу удержаться и тихонько всхлипываю.

– Так, всё, подруга, – Марина улавливает моё настроение и спешит на выручку, – давай уже. А мы ужинать пойдём.

Ещё раз обнимаю девчонок, посылаю им пару десятков воздушных поцелуев и, наконец, покидаю квартиру.

На улице дует прохладный ветер, поэтому я плотнее закутываюсь в тонкий шарф, который взяла с собой. Чувствуется, что уже конец октября, и осень полностью вступила в свои права даже в нашем, довольно тёплом регионе.

До остановки идти минут пять, а потом нужно всего-то: дождаться маршрутку, приехать на железнодорожный вокзал и сесть в электричку. А спустя три часа выйти на станции в своём родном городе – городе, в котором меня никто не ждёт.

Впрочем, это не мешает моему железному настрою, поэтому по приезду я планирую пойти домой. Сомневаюсь, что мать выгонит меня на улицу посреди ночи, хоть и понимаю, что мой приезд её не сильно обрадует.

Ровно в половине девятого я прибываю на место и тут же набираю номер местного такси. В нашем захудалом городишке вечером ни автобусы, ни маршрутки не ходят, а идти три километра пешком по тёмным, не освещаемым улицам, я не хочу.

К счастью, машина приезжает без опоздания, и уже спустя двадцать минут я стою возле дома, знакомого мне с самого детства. Нас разделяет только металлический кованый забор с кирпичными колоннами, которые мой отец выкладывал своими собственными руками.

Его не стало восемь лет назад, когда мне было двенадцать, и мама до сих пор не может простить, что оставил её одну с двумя детьми. Казалось бы, разве можно винить человека за то, что он умер? Моя мать доказала, что можно.

Протягиваю руку и открываю калитку, которая на удивление оказывается незапертой. Минуя двор, подхожу к двери и уверенно стучу. Конечно, стоило заранее предупредить маму, но я намеренно не стала этого делать.

– Кто здесь? – она открывает дверь и испуганно выглядывает на улицу.

– Мам, это я, здравствуй.

Усталые глаза окидывают меня пристальным взглядом, от которого хочется поёжиться, но я удерживаюсь.

– Маша? Одна? – звучит вместо приветствия.

– Да, – утвердительно киваю.

– Проходи! – она отходит в сторону, пропуская меня внутрь.

Я разуваюсь, вешаю на крючок пальто и прохожу в кухню, где в этот момент очень кстати закипает чайник.

– Чай будешь? – предлагает мама. Так просто, словно я утром ушла на работу, а вечером вернулась. И нет тех четырёх месяцев, которые мы с ней не виделись.

– Да, я сама сделаю, руки помою, – легко улыбаюсь и выхожу из кухни.

В ванной мою не только руки, но ещё слегка ополаскиваю щёки и шею. То ли в доме жарко, то ли меня бросает в жар из-за предстоящего разговора. В том, что необходимо рассказать матери причину своего приезда, я ни капли не сомневаюсь.

Чай пьем практически молча, лишь перекидываемся парой ничего не значащих фраз.

– У тебя какие-то дела в городе? – спрашивает мама, усталым взглядом рассматривая ярко-красный орнамент на кружке.

Она всегда была проницательной женщиной, вот и сейчас без труда догадалась, что я не повидаться приехала.

– Да. В опеке, – короткий ответ, таящий в себе неконтролируемую силу, равную атомному взрыву.

Мама медленно поднимает голову и внимательно на меня смотрит. Взгляд светло-карих глаз пробирает до мурашек, и складывается впечатление, что я смотрюсь в зеркало, а не на другого человека. Мы с мамой поразительно похожи: тот же цвет глаз, такие же светлые волосы и абсолютно прямой нос. И только морщинки в уголках глаз свидетельствуют о том, что рядом со мной не сестра-близнец, а человек значительно меня старше.

– Проблемы, – констатирует мать, делая какие-то собственные выводы.

Неужели нельзя просто спросить?

– Я переночую сегодня дома? – спрашиваю робко.

– Ночуй, – женщина пожимает плечами и выходит из-за стола.

Небрежно поставив кружку из-под чая в раковину, она покидает кухню.

Ничего, мамочка, я сама вымою посуду, мне совершенно не сложно.

А ведь когда-то дом Лидии Степановны Остапенко была образцом порядка и чистоты. Наверное, в прошлой жизни. Теперь же путина в углу давно покрылась пылью, а чайный налёт на посуде с первого раза не смыть.

Утром просыпаюсь пораньше, надеясь спокойно собраться в опеку, но мама уже не спит.

– Ты так рано? – искренне удивляюсь, застав женщину одетой в прихожей.

– Да, я устроилась на работу в новый магазин, он в половине восьмого открывается, пока дойду… – она, словно оправдывается.

– Хорошо, если удастся решить все вопросы, то вечером уеду обратно.

– С кем?.. Осталась… – мать мнется, словно боится до конца озвучить вопрос.

– Стефания осталась с моей подругой, – решаюсь помочь женщине, которая опасается произносить вслух слово «внучка». – Я ей доверяю, – добавляю чуть позже, но тут же поджимаю губы. Зачем сделала этот никому не нужный акцент?

Мама прячет взгляд, поправляет ворот тёмной куртки и выходит за дверь, так ничего и не сказав.

Я возвращаюсь в свою комнату, открываю дорожную сумку и достаю из неё платье-водолазку. Сегодня на улице ветер, поэтому надо немного утеплиться.

Перед высоким зеркалом, стоящем на трюмо, собираю волосы в хвост. Это зеркало досталось нам от бабушки: комплект хоть и старый, но по-прежнему находится в хорошем состоянии.

Взгляд невольно цепляется за фото сестры, стоящее в рамке на тумбочке. Широкая улыбка, такие же светлые как у нас с матерью волосы, но нереально голубые глаза и малюсенький вздёрнутый нос – вся в отца. И Стешка безумно похожа на неё. Наверное, поэтому маме так тяжело видеть родную внучку, как живое напоминание о тех, кто ушёл.

Накинув пальто, выхожу из дома. Представитель органов опеки находится в администрации, или как его называют местные жители, «Белом доме». А сам «Белый дом» расположен в центральной части города, то есть в тридцати минутах ходьбы от дома. Городишко у нас маленький, поэтому всё в шаговой доступности.

– Ой, Машенька! – слышу подозрительно знакомый голос, и оборачиваюсь.

Соседка.

– Здравствуй, тёть Ань, – киваю женщине.

– А ты мать навестить приехала? В город её забирать не планируешь? А то она одна, горемычная, совсем ни с кем не общается, – заявляет соседка.

Она всегда была очень общительной и болтливой, а ещё слишком бесцеремонной. Сбежать бы теперь от потока информации, который неизбежно на меня надвигается. Сомневаюсь, что это может быть что-то ценное или значимое. Скорее наоборот, ворох сплетен, слухов и чьих-то домыслов.