Глава 23

Мирон. Галя с самым серьёзным видом сооружает между нами этот бастион из подушек, будто от него зависит её честь и репутация. Я молча наблюдаю за её стараниями, стараясь не заржать вслух, но когда она в пятый раз проверяет, достаточно ли высока стена, я не выдерживаю. – Ты ведь понимаешь, что это абсолютно бессмысленно? – Тихо смеюсь, сложив руки за головой. – В конце концов, ты всё равно перекатишься ко мне. Проверено! Рука Гали, подбивающая подушку, замирает. Щёки её покрываются густым румянцем. – Ни в коем случае! Галя упрямо выдвигает подбородок и заканчивает свой фортификационный шедевр. Серьёзная вся, но я замечаю лёгкую улыбку, наметившуюся в уголках её губ. Наконец, она устраивается на своей половине, заворачивается в одеяло, словно гусеница, и в комнате воцаряется тишина. Гашу свет. Закрываю глаза. Пытаюсь отвлечься, думая о чём-то скучном. Благо, дефицита скучных тем в моей голове не наблюдается – это буквально вся моя жизнь без Гали и детей. Теперь мне даже странно представлять, как я вернусь к этому и сделаю вид, будто ничего не произошло. Мы разбежимся и станем жить дальше, каждый в своём привычном мире, как я Гале и обещал. Но я так не хочу. Только кому какая разница, Аверин? Одного твоего желания мало. Тут важно, чтобы и Гале хотелось продолжения банкета. А ей, судя по реакциям, глубоко фиолетово. Господи, если ты есть – дай мне знак. Ну хоть какой-то намёк на то, что эта женщина питает ответные чувства. Слышу шорох. Приоткрываю один глаз, подглядывая за Галей – она медленно убирает подушку, как раз ту, что разделяет наши лица. Взгляд серьёзный, но какой-то другой, мягкий. Будто эта её настороженность, с которой она всегда держится рядом со мной, куда-то исчезла. – Ты ведь знаешь, что мой муж умер, да? – Тихо спрашивает она, поворачиваясь на бок. Её голос такой спокойный, но я чувствую в нём усталость, невыговоренную боль. Киваю, ощущая одновременно странное беспокойство и трепет от того, что Галя решила пролить свет на эту часть своей биографии. Это знак? Спасибо, Господи! – Знаю. Галя опускает взгляд. Тонким пальчиком рисует на простыни знак бесконечности. – Как ты поняла? – Дети мои – те ещё партизаны. Тут и думать не надо. Сначала мне кажется, что Галя вот-вот разозлится, и, быть может, оттолкнёт меня в своей привычной манере, но этого не происходит. Вместо того, чтобы в очередной раз замкнуться в себе, она набирает в лёгкие воздух – будто ей предстоит рассказать что-то гнетущее, тяжёлое, то, что давно копилось внутри. Пауза затягивается, и я уже начинаю думать, что на этом всё и закончится, но губы Гали вдруг размыкаются. – Он спасателем был, работал в МЧС, – она чуть улыбается, но эта улыбка совсем не весёлая. – Погиб на задании? – По иронии судьбы – нет. Так рисковал собой, бывал и на пожарах, и на обвалах, а умер от разорвавшейся аневризмы. Юле был год, Лёве два. Я осталась одна, и только моя свекровь… Она святая женщина, всегда меня поддерживала и помогала, как могла, хотя сама потеряла сына. – Мне жаль, что так вышло. – Знаешь, – Галя не сводит с меня пристального взгляда, белки её глаз чуть светятся в темноте, – первые месяцы после его смерти я будто не жила. Сидела ночами рядом с детской кроваткой, смотрела на спящих детей и думала, что это неправда. Что он скоро придёт домой, спросит, что у нас на ужин, а потом, словно фокусник, достанет из кармана штанов билеты в океанариум. Лёва тогда тоже был совсем маленький, не понимал, почему все вдруг стали какими-то печальными, что вообще происходит. Он ждал… Каждый день спрашивал, когда папа вернётся. Больней всего объяснять детям, что человек, которого они любят, не вернётся. Галя говорит спокойно, но в голосе чувствуется старая, пронзительная усталость. И мне тоже становится вдруг пронзительно больно за неё, за Лёву с Юлей, и даже за свекровь – святую женщину. Не понимаю, как можно пережить такое и не озлобиться на весь мир, не замкнуться. Внутри этой тонкой девочки титановый стержень. – На похоронах мне пришлось держаться. Знаешь, как это, когда тебе говорят, что ты должна держаться ради детей? Моя свекровь, Роза Викторовна… Я думала, что она не захочет меня видеть после всего. Потерять сына – это… Это невообразимо. Но она пришла. Взяла меня за руку и твёрдо сказала: «Галя, ты как хочешь, а я никуда не уйду. Мы были семьёй, семьёй и останемся». Да, это звучит, как ахеренный план. Можно и мне тоже вот так просто взять тебя за руку и безапелляционно сообщить, что я никуда из твоей жизни исчезать не планирую? Но блин, Аверин, совесть имей. Она с тобой печалью делится, а у тебя одно на уме. – Зачем я тебе вообще это рассказываю, – Галя закрывает лицо руками. – Прости, что загрузила. – Ну, как я и говорил, моё сильное мужское плечо всегда к твоим услугам. Если нужно спрятаться, или, скажем, немного поплакать… – Нет, – качает головой. – Плакать больше не буду. Нельзя мне. Как бы это ни звучало, но жизнь продолжается. У меня есть дети, и им нужна сильная мама, а не размазня. – Сильной маме тоже необходимы передышки. – Нельзя, – твёрдо. – Галь, так можно в угли сгореть. Галя молчит. Борется с какими-то своими внутренними демонами, и я не могу оторвать от неё взгляда. В её жизни не было лёгкого пути, но она справилась. Каждый день для неё – это маленькая победа. Моя рука медленно скользит к её щеке, легким касанием откидывая прядь волос с лица. Галя такая настоящая, красивая, сильная, неприступная и в то же время такая близкая, будто я знаю её уже сто лет. Мы, не моргая, смотрим друг другу в глаза. Внушаю ей что-то телекинезом, надеясь, что она прочтет мои незамысловатые послания. Но Галя лишь вопросительно поднимает брови. – Что? – Что? – Не знаю. Ты так смотришь, будто тебе тоже есть, что сказать. А мне есть, что сказать? Наверное, самое время озвучить свои ультиматумы. Но все слова, которые ещё минуту назад крутились в голове, вдруг испаряются. У меня в мозгах вакуум. Вот только действовать нужно сейчас. Не думая о последствиях, резко подаюсь вперёд и впиваюсь в Галины губы. Галя ошарашено замирает. Я тоже. Рвано выдыхаем густой воздух. Вполне возможно, это наш первый и последний настоящий поцелуй. И я отчаянно в нём нуждаюсь! Жалеть о содеянном буду после… Закрываю глаза, отъезжая от вкуса её губ и от головокружительного чувства, расслабляющего тело. Её руки тут же оказываются на моих плечах. Она не отстраняется – наоборот, тянется ближе, прижимаясь ко мне. В её прикосновениях тепло и нежность, острая открытая уязвимость, и мне кажется, что наконец я вижу её всю, без этой привычной колючей брони. Рукой сметаю подушки. Я больше не хочу, чтобы нас что-то разделяло. В задницу все стоп-краны, я не собираюсь тормозить эти кайфы. Не думал, что со мной ещё такое случится – вот так, до пожара в груди, до закипающей в венах крови, желать женщину. Веду пальцами по её спине, пересчитывая позвонки. Подтягиваю за шею ближе, углубляя поцелуй. И она позволяет… Плавится в моих руках… Она такая… Такая… – Мирон! – Резко отстраняется. Ай, млять… Начинается! – Что не так? – Всё не так! Я этого не хотела. – Да? – Не могу сдержать яда в голосе. – А зачем тогда отвечала? Что-то в ваших показаниях не вяжется, Га-ли-на. Стыдливо зарывается лицом в ладони. – У тебя таких, как я, целые толпы. – Таких как ты – нет! – Ещё лучше, – уязвлённо поджимает губы. – Зато есть модели, дочки богатых родителей, длинноногие красотки. Я для тебя – развлечение, диковинная зверушка, которой не хватает для коллекции. – Какой бред, Галь. Я думал, ты взрослая девочка. – Именно поэтому я жму на тормоз за нас двоих. У меня дети. Ты исчезнешь потом, а я снова останусь у детской кроватки. Ночами буду думать, почему это случилось, а днём отбиваться от вопросов о том, куда ты делся. Я всё это проходила, больше не хочу. – Галь, а нельзя сценарий более оптимистичный придумать? Например, что я никуда не исчезну. – Исчезнешь. – С чего бы? Ты… Ты особенная. С тобой весело, интересно. Я такого, клянусь, никогда раньше не чувствовал. И дети твои забавные такие, и я… – Вот именно. Дети забавные, Галя смешная. Цирк на выезде. А что будет, когда мы тебе наскучим? – Не будет такого. Качает головой. – Не веришь мне? Заглядываю в её глаза. Не верит. – Мирон, ты замечательный, но я… – Не утруждай себя объяснениями, – возвращаю одну из подушек и укладываю между нашими лицами. Поворачиваюсь на другой бок. Галя… Что ж ты со мной делаешь?