Глава 41

– Марк Савельевич не может быть вашим адвокатом, но я уверяю вас, что сделаю все возможное, лишь бы вытащить вас отсюда, – говорит седовласый мужчина, поправляя очки, съехавшие на нос. Он уверенно раскрывает папку, зачем-то берет в руки ручку и, уперев локти в стол, смотрит на меня внимательно. – Я готов вас выслушать. А я не знаю, что должна рассказывать. Хочется поплакаться из-за того, что я сижу в сыром помещении с затхлым запахом вместо выбранного отеля за границей. Мы с Марком должны быть на отдыхе. Сегодня. В эту минуту, по моим подсчетам, мы бы уже несколько раз искупались в море, а по факту я Марка не видела с момента, как меня задержали. И никакое море мне, конечно же, не светит. – Василиса, – мягко, но настойчиво возвращает в реальность мужчина, – расскажите мне все. – Я ничего не знаю. Не знаю, что должна рассказывать. – Все. Как так вышло, что пакетик с остатками наркотического вещества оказался в вашей сумочке, если вы утверждаете, что это не ваше. – На пакетике есть мои отпечатки? – цепляюсь за то, что может неоспоримо доказать мою невиновность. Я помню, как в первый раз Марк вывел меня из полиции как раз вот так. Отпечатков не было на пакетике. – Есть, – кивает мужчина с тяжелым вздохом. – Иначе бы вас здесь не было. А еще есть переписка с вашей мамой, которая пишет про “вещество” и “пакетик” и спрашивает, когда вы сделаете запланированное. Я хочу услышать ваши объяснения по поводу этой переписки и что именно запланированное вы должны были сделать? – Я могу увидеться с мужем? Я уверена, что этот приятный и доброжелательный на первый взгляд мужчина сразу же после встречи доложит все услышанное Марку, а я хочу, чтобы Билецкий узнал все от меня. Не уверена, что он поймет, но так у меня хотя бы будет шанс объясниться. Если информация будет передана через адвоката, то мне светит срок. – Марк Савельевич придет к вам на встречу. Не в этом помещении, в другом. В качестве вашего мужа, а не адвоката. – Я хочу сначала поговорить с ним. – Все, что вы скажете мне, останется между нами. Я смотрю на него скептически. Уверена, что он врет. Марк не защищал Саенко, но я уверена, принимал участие в составлении плана его защиты. И составлять мою он тоже будет, если… если поверит, что это не я. На данный момент все указывает на меня. Переписка с мамой, пакетик, близкое общение с Киром. Он, кстати, может подтвердить, что это не я. Наверное. Он сам может не знать, кто и куда ему подсыпал то, что он принял. – Василиса, вы должны поговорить со мной. У нас не так много времени. – Я выбросила тот пакетик, который дала мне мама. Остальное я расскажу только Марку. Мужчина тяжело вздыхает, закрывает папку, видимо, сообразив, что ничего больше от меня не добьется. Поднимается на ноги, глядя на меня тяжелым взглядом, и уходит. Не обещает, что Марк придет, просто молча выходит, а затем забирают и меня. Следователи меня уже обо всем спрашивали, записывали. Я рассказала не все. О том, что мама мне что-то передавала, я умолчала, но они и не задавали этих вопросов. Теперь, думаю, будут. А адвокат, пообещавший сделать все возможное, даже не дал инструкций, что говорить. Вдруг меня будут допрашивать не так, как первый раз? Я плохо знаю о том, как работает правосудие, но одно словосочетание “выбивать признание” навевает не самые приятные мысли. Я жду второго допроса, но меня на некоторое время оставляют в камере. Я здесь одна, хотя спальных мест здесь несколько. Назвать их кроватями язык не поворачивается. Я даже присаживаюсь с краю, боясь запачкаться, хотя я вся уже… не первой свежести. Впервые с момента, как меня задержали, мне страшно. До трясучки страшно, что я могу здесь остаться. И после суда наверняка не в одиночке, с другими, реальными преступницами. Я этот вариант не отметаю, потому что, оказывается, все возможно. Вчера ты планировала отдых, а сегодня сидишь в изоляторе под следствием. – Истомина, на выход! Поднимаюсь, иду к двери, снова меня приводят в комнату, правда, другую. Не ту, где я была с адвокатом. Эта немного… уютнее. Здесь даже кушетка есть и плед на ней. И тут меня ждет Марк. Не в костюме, как я запомнила, а в джемпере и джинсах. Без ничего. Разве что телефон в кармане. Обычно он носит сумку с документами, но в этот раз без нее. Значит, и правда пришел поговорить с женой. Я к нему подойти не решаюсь. Очень хочется, правда. Упасть в объятия и плакать, умолять мне поверить, только вот это ничего не даст. На Марка не действуют слезы и мольбы, ему нужны факты, которых у меня нет. Единственный мой козырь – правда. Я буду к ней апеллировать, если получится. Я считываю его отстраненность сразу и остаюсь стоять на месте. Марк не подходит ко мне, стоит, сложив руки на груди. Закрывается, отгораживается, ноль эмоций на лице. Он не разочарован, не расстроен, на первый взгляд ощущение, что ему безразлично. Случилось и будет. Ничего ведь страшного. Я начинаю трястись от страха, что все между нами было игрой. Признания, нежные слова, объятия, обещания. Я не могу рядом с ним спокойно находиться, а он кажется вполне обычным. – Расскажи мне все. Его выдает голос… Я не сразу понимаю, а затем на глаза наворачиваются слезы, которые я быстро-быстро смаргиваю и стираю пальцами с век проступившие капли. – У меня была сестра, – начинаю с того, что кажется мне самым важным. Сажусь за хлипкий, но единственный здесь стол, складываю руки впереди. Марк продолжает стоять и нервничать. По голосу я поняла, что ему тоже непросто. Не так, как может показаться, просто он лучше себя контролирует. – В школе она выпала из окна. По глупой случайности. Со второго этажа. В больницу ее привезли сразу, только вот… хирурга вроде как не оказалось на месте. Пока приехал, пока подготовили все, сестренки не стало. – Дай угадаю, хирургом был мой брат, – хмыкает Марк. – Да, он. И он… он был на месте, просто… оперировать не мог, потому что… – Обдолбался. Да, Василиса, все было именно так. Истомина София – первая, кому не оказал помощь мой брат. Ты поэтому устроилась работать в больницу? Чтобы отомстить? Я вижу, что он не даст мне шанса объясниться. Как только я скажу “да”, он выйдет из этого кабинета и оставит меня один на один с правосудием, которое уж точно не встанет на мою сторону. Не потому, что я виновата, а потому, что хотела “как лучше”, а вышло… вот так. – Выслушай меня, пожалуйста. – Значит, да… Мне становится страшно от взгляда Марка, с которым я сталкиваюсь. Таким я ни разу его не видела. К такому я боюсь подойти без риска быть сраженной. Я просто… сижу за столом и смотрю вперед. – Поначалу – да. Я хотела отомстить. Потом… потом я узнала Кирилла и… – И решила, что это ошибка, – заканчивает за меня. – Это не было ошибкой, Василиса, но такому его поведению было объяснение. Я ошарашенно моргаю. Не сказала бы, что я ждала чего-то другого после всего, что случилось, но надеялась, что все не так, как было представлено мне родителями. Но хуже, что Марк ищет оправдания. Или давно их нашел. – Я оправдывал брата в суде. Не я формально, но участвовал в деле, знал построение защиты. Мы все выиграли, положили Кирилла в клинику. Через полгода все повторилось. Снова клиника и лечение. До сегодняшнего дня он был в завязке больше года. Это… рекорд. – Зачем ты мне это рассказываешь? – не понимаю я. – Затем, чтобы ты поняла, что я все сделаю, чтобы его защитить. – И тебе плевать на жизни других людей? Тех, которых он убил? – Он никого не убивал. Формально он не оказал помощь. Черт, Вася… твоя сестра пострадала не по вине моего брата. Ты изучала дело? Я – да. Пренебрежение техникой безопасности, отсутствие надлежащего наблюдения за детьми, халатность. Это не все обвинения, которые получила школа, где училась твоя сестра. – Если бы она приехала в клинику, где был хирург, ее бы спасли. Я не знаю, почему мы обсуждаем это сейчас, но обхватываю себя руками, чтобы успокоиться, потому что начинаю нервничать и трястись – обычная реакция, когда кто-то задевает тему смерти Сони. – Что это был за порошок, Вася? Где твои родители его достали? Мама твоя уже задержана и находится на допросе. После нее – отец. У меня все замирает внутри. Холод ползет по спине и проникает глубоко под кожу. Мне кажется, только сейчас я наконец понимаю, что мне светит срок. – Я не знаю, что за порошок. Мама дала мне его в последнюю нашу встречу, я не спрашивала, что там, потому что выбросила его. – Выбросила? – Тот адвокат, которого ты прислал, не сказал тебе, что это не я? – Он сказал, ты отрицаешь виновность при уликах, свидетельствующих против тебя. – Я ничего не делала! Я выбросила пакетик сразу, как приехала, потому что Кирилл, он… он изменился, Марк. Ему радуются пациенты, его любит персонал. Он стал для меня… другом. Я не могла бы сделать то, что предлагала мама – рисковать жизнью пациента. Димка, он… он чуть не умер там, на операционном столе. Я бы не смогла. – Я очень хочу тебе поверить, Василиса. Очень. Хочу поверить, но ты мне говоришь, что устроилась на работу, чтобы подставить моего брата. Значит, все это время ты притворялась. Делала вид, что что-то чувствуешь ко мне, чтобы подобраться к Кириллу. Я, блядь, тебе поверил. А теперь… теперь я не знаю. Где ты хорошая актриса, а где говоришь правду? – Это правда. Кирилл, он… он пришел в себя? Он должен подтвердить, что я… не могла ему ничего подсыпать. Не могла, потому что не была рядом. – Кирилл сейчас… не в себе. – В каком смысле? – А ты как думаешь? Человек в завязке снова на дозе. Едва он пришел в себя – сбежал и обдолбался. – Может, он… сам? – И подложил пакетик в твой карман? У него, в отличие от тебя, нет мотива. Он дорожил тобою, защищал. – Это не я, – настаиваю, зная, что больше ничего не могу сказать, чтобы убедить его. – Не я, Марк. – Я очень хочу тебе верить, – говорит Билецкий, когда к нам заходят и сообщают, что время встречи подошло к концу. – Но проблема в том, что факты говорят против. И ты не можешь объяснить, как пакетик оказался в твоей сумке. – Его мог подложить туда кто угодно. Во время операции или после. Я не знаю! Не знаю, Марк, но я этого не делала. Он кивает все так же холодно и отстраненно. Я торможу его уже у самого выхода: – Проверь Рупину. Она… кажется мне подозрительной.