Глава 43

– Я не понимаю, моих показаний недостаточно? – возмущается Кирилл после получасового спора с адвокатами. Павел Герасимович приехал практически следом за Кириллом с большой папкой и твердым желанием выстроить линию защиты, но, как оказалось, сделать это с учетом вскрывшихся обстоятельств не так-то и просто. – Ты заинтересованное лицо, – отмахивается Марк. – Тебя выслушают, но, скорее всего, даже к делу не приплетут. – Я потерпевший! – восклицает Кирилл, из-за чего Марк прыскает со смеху, а я улыбаюсь, глядя на них. Несколько дней, проведенных в камере, вынудили меня не принимать имеющее как данность, а ценить едва ли не каждую минуту, прожитую в тепле, уюте и с любимым человеком. – Мы и так в курсе, что ты потерпевший, но просто так дело решить уже не получится. Была найдена переписка с матерью Василисы. И там черным по белому написано, что был пакетик. И мама ее… – Марк осекается, видимо, не желая вдаваться в подробности, которые мне никто так и не говорит. Я понятия не имею, какую роль в деле сыграла моя мать, и как бы ни просила рассказать – все отмалчиваются. Кирилл бросает на меня взгляд, который я не выдерживаю. Отворачиваюсь. А затем и вовсе ухожу из гостиной наверх, потому что мне неожиданно стыдно и… неловко. Я ничего не сделала, но находиться с ним в одном помещении сложно. Чтобы не торчать в спальне слишком долго и не показывать остальным, что я действительно прячусь, я беру небольшой блокнот для рисования, который часто использовала, чтобы запечатлеть что-то, что считала интересным, и спускаюсь вниз. Уже там, полностью сосредоточившись на молочно-белом листе, не обращаю внимания ни на разговор, ни на тему обсуждения. Я погружаюсь в рисунок. Темно-серые, почти черные штрихи на бумаге сменяются растушеванным серым. Сама не замечаю, как спустя некоторое время на листке появляются глаза. Темно-серые, с небольшой родинкой под правым нижним веком, с пушистыми ресницами и… неожиданно живым взглядом. Немного укоризненным, напряженным от тяжелых операций и… понимающим. До меня неожиданно доходит, что Кирилл меня не винит ни в чем. Ни в том, что случилось, ни в том, что я планировала. А еще ему, как и мне, стыдно. Оттенки смущения тоже присутствуют на рисунке, но распознать их оказывается не так просто. Недоступно каждому, наверное. – Я не вернусь в больницу, – выдаю неожиданно для себя самой. Захлопываю блокнот и смотрю на три пары глаз, резко повернувшихся ко мне. – Схожу покурю, – тактично оставляет нас одних Павел Герасимович. – В каком смысле не вернешься? – первым задает вопрос Кирилл. – Если это из-за того, что случилось, то… – Нет, не из-за этого… Я никогда не хотела быть врачом. И жизни спасать у меня не получается. Вспоминается Димка. Бледный, почти синий, на операционном столе. Я едва не угробила ребенка, решив, что способна на большее, чем мне позволяют делать. – Мы все теряем пациентов, – неожиданно говорит Кирилл. – Если бы я на этом останавливался, закончил бы еще в институте. – Вот бы и закончил. Не пришлось бы тут… – резко, как-то даже грубовато говорит Марк. Мне неожиданно хочется его одернуть, потому что Кирилл, он… он много жизней спас. Я с ним достаточно проработала, чтобы перестать его винить в смерти сестры. Даже после рассказанного Марком как-то вся эта обида, боль, жажда мести… улетучились. Все плохое замещается хорошим. Или же это у меня такая способность удивительная – только хорошее замечать и на нем концентрироваться. – Вась… ты будешь хорошим хирургом, – говорит Кирилл, не обращая внимания на брата. – Лучше, чем я. – Я не хочу. Упрямо мотаю головой и цепляюсь за блокнот, в котором все мои рисунки с момента поступления на медицинский. Краски с тех пор я в руки не брала, отдавая предпочтение преимущественно только карандашу. Я должна была подавить свое влечение к рисункам, а не жалеть каждый день, что я не состоялась как художник. – Васька… Кирилл подходит ко мне, присаживается на корточки рядом с креслом и смотрит своим уже фирменным взглядом, из-за которого у меня не было ни единого шанса на месть. Я этот взгляд на бумаге мастерски отразила и теперь держу блокнот, чтобы никто его не увидел. – Прости меня, – неожиданно говорит он. – Прости за… Его голос слегка ломается, Кир опускает голову, будто пытаясь собраться с мыслями, а я вижу, как вначале дергается к нам Марк, а затем тормозит, одергивая себя, и выходит из гостиной. Мы остаемся одни. Наверное, это нужно было нам, чтобы… поговорить и все выяснить. Легкой дрожью простреливает все тело, когда Кирилл прикасается к моей руке своей большой ладонью. – Если сможешь – прости за сестру. Я… уебком был, Вася. Кирилл плюхается прямо на пол рядом с креслом, но руку мою не отпускает. Еще и к подлокотнику прислоняется головой, так что приходится подавлять в себе неожиданный отчаянный порыв пожалеть его, погладить по волосам, поддержать. Останавливает только то, что это – лишнее. И, учитывая его ко мне отношение, может быть воспринято превратно. – Она была первой пациенткой, которую я не спас, – говорит Кирилл. – Такое не забывается. Я до сих пор ее помню. И фотографию на надгробии. Я приходил потом, чтобы извиниться, хоть это и нихера не помогло ни ее вернуть, ни мне стать нормальным. – Кирилл… – Послушай, пожалуйста. Я никому больше это не расскажу. И я замолкаю. Сжимаю руку Кирилла в ответ и слушаю его, не пытаясь понять, потому что сестру это мне все равно не вернёт. – Иногда ты мне ее напоминала, – говорит Кирилл. – Глазами, наверное. Вы похожи. – Да, у нас они одинаковые, – говорю сдавленно. – Я так и не понял. Только когда мне Марк все рассказал, до меня дошло. Я, Вась, не хотел так. Никогда даже не думал, что похожее может со мной случиться. Я грезил стать врачом, учился, несмотря на то что отец, ну ты, наверное, знаешь, что он не особо приятный и лояльный человек, он был против, чтобы такой, как я, шел по его стопам. Противился, с институтом даже не помог, я сам поступал. И потом, знаешь, в больнице было трудно, потому что отец к тому времени был уже известным врачом, авторитетным. Я с тяжестью на грудной клетке втягиваю в себя воздух. Чувствую, что дальше будет жизненная драма, возможно, как у всех, но остальных я не знаю, а с Кириллом успела сдружиться, но Кирилл меня удивляет. – В общем, в больницу меня устроили только с его разрешения и под его ответственность, которую я, конечно, не оправдал. – Марк сказал, что ты… употреблял наркотики. – Влез в зависимость, не горжусь этим. И тем, что тогда был обдолбан, тоже не горжусь. Я… веришь, если бы вышло, я бы все вернул обратно и не принял ничего, дождался бы твою сестру, помог. Вася… – Кирилл поднимает голову и смотрит на меня. – Ты можешь помогать людям и ты будешь это делать, только учись и верь в себя. – Я… художница, Кир. Всегда ею была и хотела научиться большему. Просто после случая с сестрой решила, что неплохо бы было помогать другим. Спасать чьи-то жизни и таких хирургов, как ты, не допускать к работе вовсе. – Можно? – Кирилл прикасается к уголку блокнота, тянет, и я отпускаю. Позволяю ему забрать его из моих рук и открыть, рассмотреть рисунки. Они классные, непрофессиональные, но крутые очень, я горжусь, хоть и ловлю себя на мысли, что сомневаюсь в своих силах, смотрю сейчас на Кирилла, пытаясь разгадать его реакцию. – Это очень хорошо, Вася, – наконец говорит он. – Но я все равно вижу тебя хирургом, хоть и решать, конечно, тебе. Он переворачивает последнюю страницу, за которой – его глаза. Он их, конечно же, узнает, хоть и, возможно, не сразу. Смотрит какое-то время, а затем поднимает взгляд на меня, смотрит пронзительно, в самую душу. – Это… что-то значит? – Нет! – голос Марка звучит, как раскат грома: неожиданно и устрашающе. Кирилл его, кажется, даже не слышит, потому что взгляда с меня не сводит. И мне бы хотелось чуточку облегчить его боль и подарить каплю тепла, ответив ему утвердительно, но я мотаю головой, потому что человек, который значит для меня не просто “что-то”, а все, отпечатан не на листе бумаге, а в моем сердце.