Глава 46

– Пап… – Даже не проси, Вася, даже не проси, она мне этого ни за что не простит! – Но ей помощь нужна, ты что, не видишь? Мы с трудом вытащили отца из дома на разговор, потому что он буквально стал заложником матери. Он все время находится рядом с ней, помогает, даже, кажется, на работу не ходит. Они живут на его пенсию по инвалидности и кое-какие деньги с маминой подработки – она вдыхает в одежду новую жизнь. – Вижу, но отдать ее туда, куда вы просите… нет, Вася, нет. Ни за что! Папа упрямится, потому что думает, будто мы хотим от матери избавиться, а я… я хочу, чтобы она снова зажила нормально, и папа… папа вместе с ней. Он тоже этого заслуживает. – Послушайте, это не клиника для ненормальных. Это специальное учреждение, где с ней будут работать специалисты. – И вы хотите сказать, что терапия без ее согласия даст какие-то плоды? Мы с Марком переглядываемся. Доктор, что заведует больницей, сказал, что пациент должен хотеть выздороветь сам, иначе… иначе может ничего не получиться. Проблема в том, что выбора у нас нет. Мама вряд ли захочет лечиться самостоятельно, а я… я не смогу с ней даже поговорить. Не сейчас, не тогда, когда я и так переношу не совсем простую беременность. И не после того, что услышала от матери в нашу последнюю встречу. Я не могу к ней вот так пойти… с животом и ребенком. Ее реакцию, к сожалению, предсказать невозможно. – Пап… Я подхожу к нему ближе, чтобы убедить тем единственным, что у меня есть. На мне – широкое платье, которое скрывает живот, и я его обтягиваю, показываю. Вижу, как папа удивленно округляет глаза, а затем прикладывает ладонь ко рту и едва сдерживает слезы. – Васька… Василиска. Он впервые крепко-крепко меня обнимает, шмыгает носом. Мы не так чтобы были близки, но теперь и я слез не сдерживаю, реву. Так и стоим, держась друг за друга. – Я поговорю с мамой, Вась. Ничего не обещаю, но постараюсь уговорить ее. Если нет… – он сглатывает. – Отправим в клинику без согласия. Я знаю, как трудно ему дается это решение, и что принимает он его только из-за нас с ребенком. – Не говори маме, хорошо, пап? – Не скажу, конечно, – улыбается. – Это между нами… пока. Потом скажем, когда она… поправится. Когда мы с папой успокаиваемся, он первым делом благодарит Марка за то, как все обернулось в суде. Мама ведь тоже… оказалась на скамье подсудимых. И так как она отказывалась идти по стратегии, предложенной адвокатом, и врать, то пришлось очень несладко, хоть и в результате ей дали лишь условный срок и выписали штраф, который, конечно же, платили мы, хоть она об этом и не знает. Знает только папа. И ныне слезно благодарит за это Марка. С чувством выполненного долга мы с Марком возвращаемся домой, а через несколько дней получаем от папы звонок, что мама согласна на лечение. Я стараюсь не реагировать, воспринимать информацию спокойно, но все равно плачу. Не представляю, как отец ее уговорил, но сам факт, что она соглашается, приводит меня в ступор и доводит до слез, потому что кажется, что это что-то значит, потому что верится, будто все еще можно если не вернуть, то попытаться исправить. – Ну и что это? – Марк, конечно, как всегда, считывает меня как открытую книгу. Идет следом за мной посреди ночи на кухню и обнимает со спины. – Ты же знаешь, что тебе нельзя плакать. – Знаю. – И плачешь. – И плачу. Она моя мама, Марк. Он шумно втягивает воздух и прижимает меня к себе крепче. Ему моя мама, конечно же, не нравится. Он ее действительно убить готов за ту пощечину, что она мне отвесила, но, несмотря на это, сделал для нее все. Впрочем, почему для нее… для меня. Это я хотела, чтобы маму освободили, это я хотела, чтобы она не оказалась в тюрьме, это я жаждала для нее лечения, хоть Марк первым его предложил. – Я знаю, что родителей не выбирают, но иногда я хочу придушить твою мать собственноручно. – И я… А потом мне становится ее жаль. Я вспоминаю все, что она для нас сделала, и… не могу ее винить. Она очень Сонечку любила и, конечно же, хотела мести, и я… сама виновата. Марк… я ведь это затеяла. Как только узнала, что Кирилл… – Так, все… – рубит на корню мои признания, о которых и так знает, потому что я уже неоднократно ему рассказывала. – Хватит уже, – стирает с лица слезы. – Предлагаю выпить теплого молока и спать, что скажешь? – Не откажусь. Марк усаживает меня за стол, принимается греть молоко, которое в последнее время я пью довольно часто. После угрозы прерывания почему-то стала пить именно теплое молоко с медом и почему-то чаще по ночам. Бывает, просыпаюсь посреди ночи и иду за молоком, а бывает, что за ним идет Марк, потому что чувствует, что я проснулась, и не позволяет идти на кухню одной. Бережет меня как может и до сих пор обижается, что мы не подготовились, не посетили врачей. Ту угрозу считает нашей безответственностью. Именно нашей, не говоря “твоей”, а ведь именно я не сходила на обследования, именно я прекратила пить таблетки. Но Марк говорит “нашей”, и я его не поправляю, хоть и чувствую за собой шлейф вины. – Пей давай, и спать. И не волноваться… Маму завтра твою примут, определят, все будет в порядке. Я волнуюсь не потому, что Марк чего-то не выполнит, а потому, что мои ожидания не оправдаются, и наши отношения с мамой… не изменятся. Столько времени прошло, пора прекратить надеяться, но я все еще… не могу.