Глава 6. Чудеса

Нико оставил меня на маленькой площади, которая обозначила конец трущоб. Здесь дома были получше и поухоженней, окна гордились целыми, не сломанными ставнями, а бельё не сушили на натянутых между подоконниками верёвках. Чинные хозяйки возвращались с рынка, в белых передниках, с полными корзинами, прикрытыми чистой вышитой салфеткой. Здесь уже я в моём пыльном платье и с расхлябанной причёской смотрелась чужой, чужеродной.

По указанной Ловкачом улице я проехала быстрой рысью, чтобы не привлекать лишнего внимания, и, как Нико и говорил, увидела в конце улицы ворота в каменной стене – высокую арку, по бокам которой тянулись вверх виноградные лозы. Волшебные сады поражали взгляд и душу. Всё здесь было таким странным: соседство цветущих деревьев и кустарников с грубыми заборами, дым из печей и рядом нежные колокольчики, высаженные повсюду, между кирпичей стен, между остовов деревянных плугов и старинных прялок, между булыжников мостовой… Я крутила головой во все стороны, стараясь не упустить ни детальки из того, что видела, и восхищалась этим местом, как будто ожившей легендой старухи Жаннины.

Без преувеличения – волшебное место!

И люди…

Ремесленники жили группами – по роду занятий. Тут кожевенники, там черепичники, а чуть дальше – кузнецы, жестянщики, стекольщики, ткачи, столяры… Туда-сюда сновали чумазые подмастерья – подростки с огрубевшими руками и воспалёнными от работы глазами. Стук, крики, пыхтенье печей, скрип колёс и горнил, всеобщая слаженность – мне понравилось в этом квартале почти всё.

Кроме запахов.

Пахло здесь отвратительно. Впрочем, не стоковыми водами, как в трущобах, а кошмарной смесью от обжига глины, от вымоченных шкур, от нагретой смеси для стекла… Я снова натянула на нос шейный платок и обратилась к первому попавшемуся мальчишке:

– Я ищу одного человека. Может, подскажешь? Его зовут Оберон.

– Оберон? – парнишка вскинул голову, прикрыв глаза от солнца. – Оберон-камнерез?

– Здесь живёт много мужчин, которых зовут Оберонами? – фыркнула я. Подмастерье дёрнул плечом:

– Я только одного знаю – камнереза. Ехайте прямо, демуазель, и во-он за тем домом, где живёт горшечник Поль, свернёте направо, а там до камнерезов рукой подать.

– Спасибо.

Я пришпорила кобылу пятками и поспешила в указанную сторону.

Дом горшечника был украшен осколками глиняной посуды, выложенными, как мозаика в церкви. Сам горшечник работал на свежем воздухе, крутя узловатыми босыми ногами маховик гончарного круга. Я помахала ему рукой, и он ответил тем же. Свернув направо, я углубилась в узкую улочку, где в воздухе витало меньше неприятных запахов, а за заборами росли чахлые вишни. Дома стали грубее, кряжистее, а люди во дворах – солиднее и крепче.

Я искала камнерезную мастерскую. Но везде были только глыбы камней. Ни следа резака! Пришлось снова спросить у прохожей женщины:

– Скажи мне, как найти Оберона?

– Оберона Мортье? – подозрительно уточнила она, и её глаза ощупали мою фигуру, лошадь, пыльную сбрую. Я подтвердила. Женщина нахмурилась: – А он тебе зачем? На заказчицу ты не похожа, милая.

– Я не заказчица, ты права. Я ищу его, чтобы расспросить о его друге.

Она покачала головой, но всё же ответила:

– Ехай за мной. Я покажу.

Дом Оберона был в самом конце улице, упираясь стеной в городской вал. Маленький садик показался мне олицетворением всего квартала. На клочке земли росли все возможные цветы и деревья – от роз до ромашек, от черешен до абрикосов. А у крыльца стояла лавочка, которую окружали высокие ростки тёмно-лиловых соцветий. На лавочке сидел мужчина – коренастый, с длинными кудрявыми волосами цвета сивой мыши, заросший бородой по самые брови и… одноногий. Левая нога его, укороченная до колена, была запрятана в деревяшку с ремнями. Мужчина увлечённо работал резаком по куску красивого красного в тёмные разводы камня. Заслышав стук копыт, он поднял голову и приветливо кивнул:

– Добро пожаловать! Желаешь заказать что-нибудь?

– Оберон Мортье? – я решила подстраховаться и уточнила: – Друг покойного Августо де Клери?

Он отложил резак, ухватился за лавку и с усилием поднялся, балансируя на одной ноге и деревяшке, а глаза его неотрывно смотрели в мои глаза. Доковыляв до лошади, он схватил её за узду и спросил:

– А ты, демуазель, откуда знаешь Августо? Меня откуда знаешь?

Я улыбнулась, на душе стало отчего-то тепло и хорошо. Ответила ему мягко:

– Ты не помнишь меня, я была ребёнком. А я тебя помню. Ты почти не изменился, только конечностей стало не четыре, а три!

– Маленькая демуазель де Клери, – прошептал он, смахнув скользнувшую на щеку слезу. – И впрямь выросла немножко! Элиза, Элиза! Посмотри, кого ты привела в дом! Это же племянница моего дорогого покойного друга, Августо де Клери!

– Так помоги ей слезть с лошади, старый медведь, и веди в дом, – пробурчала женщина, явно тоже растроганная.

Я оперлась на руку Оберона и спрыгнула на землю, придержав юбки. Вежливо сказала:

– У вас очень красивый сад.

– Это всё Элиза. У неё зелёная рука!

– Это всё удобрение, – фыркнула Элиза, открыв дверь. – Расскажи демуазели, почему Волшебные Сады так называются.

– О-хо-хо, – Оберон огладил кучерявую бороду, смеясь. – Видишь ли… Мариола, да? Раньше в это место свозили все отбросы города. Естественное удобрение, понимаешь? Кхе-кхе…

– Понимаю, – кивнула. – Так вот почему в Париже так плохо пахнет.

– И поэтому тоже, – теперь уж и Элиза улыбнулась по-настоящему.

Жил Оберон не бедно, но и особых богатств в доме не было. Или они не выставлялись напоказ. Вся большая комната на первом этаже была уставлена работами камнереза – чашами, ковшиками, вазами, статуэтками. Оберон не блистал особым талантом, но вещи оказались красивыми и добротными. А главное – их можно было применять, а не просто поставить в буфет или в угол, чтобы смахивать с них пыль. Меня усадили за длинный стол, Элиза тотчас достала из-под салфетки хлеб, налила в миску горячего супа, а Оберон откупорил новую большую бутыль и налил в три кружки ароматного пенного эля.

– Что же, демуазель де Клери, как поживают твои родители? Славные они у тебя, хорошие люди!

– Ох, – сказала я. – Да ты же ничего не знаешь. Они умерли. Маменька в родах, уж восемь лет как… А папеньку застрелили в лесу на охоте за три месяца до этого.

– Горе какое.

Они оба закачали головами, Элиза даже всплеснула руками:

– Бедные вы, бедные! Как же теперь?

– Ничего, справляемся, – улыбнулась я грустно. Память о родителях вызвала болезненный укол в сердце, но прошло уже столько лет, что я научилась справляться с горем. Ведь я старшая в семье, я герцогиня де Лансель и де Монтферрас! И не на вечерние посиделки приехала в столицу, а по делу! – Оберон, ты ведь тогда приходил, чтобы рассказать о смерти дядюшки Августо. Ты видел собственными глазами, как он умер?

– А как же, – кивнул камнерез и сделал большой глоток из своей кружки. – Видел и сам ему веки опустил, а потом и хоронить помогал.

Вот так. Дядя и правда погиб в битве при Клермон-Воргаше. Значит, кто-то, знавший его, решил выдать себя за наследника папеньки по мужской линии и забрать земли, замок, титул у меня, наследницы второй очереди. Или всё же дядя жив?

– Ты уверен, что твой друг – это был мой дядя Августо? Августо де Клери из Ланселя? Не самозванец?

Оберон на секунду задумался, потом лицо его просветлело. Он встал и заковылял на своей деревяшке вглубь комнаты, открыл сундук и принялся копаться в нём. Нашёл то, что искал, и воскликнул:

– Вот! Вот оно, доказательство!

Я вскочила, сложила руки на груди, восторженно глядя на сурово блестящий в свечном свете перстень-печатку. Чуть потускневший металл был кое-где поцарапан, но всё ещё с гордостью показывал витую и перевитую каллиграфически выписанную на его площадке букву «Л». Лансель…

– Откуда он у тебя, Оберон? – спросила, не веря своей удаче. Камнерез слегка смутился и принялся оправдываться:

– Он был на руке у Августо, я снял перстень, чтобы не пропал… Мне он показался красивым, и я хотел сохранить его на память о моём дорогом друге. Прости меня, дама Мариола, я не отдал его твоим родителям… Ведь он не дорогой, это же просто сталь, да?

Я приняла перстень в ладонь, ощутила его тяжесть, его тепло. Смешной Оберон! Сталь…

– Знаешь ли ты, Оберон, что такое герцогские регалии, позволяющие править народом на своих землях? – спросила, вертя перстень и разглядывая надпись, полустёртую от времени, но ещё читабельную. – Это корона – как символ власти, перстень с печатью – как символ нерушимого слова, кинжал – как символ защиты, и соколиная перчатка – как символ владения землями и всем, что на них живёт.

Камнерез покрутил головой:

– Как же это? Это она, что ли, печатка герцогская? Я не знал. Ей-богу, дама Мариола, не знал, иначе бы отдал тотчас твоему отцу!

– Он не знал, дама Мариола, – испуганно поддакнула и Элиза, вытирая руки о передник. – Ежели бы мы что да как, да разве ж не отдали бы? Мы же понимаем, ведь Августо был не из простых, но всё же ведь как же так-то?!

– Успокойтесь вы оба, – улыбнулась я. Всё ещё не веря глазам, надела перстень на левую руку, на палец, у которого нет имени. Я, я, а не какой-то там самозванец, владею регалиями герцогства де Лансель! Кто угодно может назваться герцогом, но не каждый может предъявить корону, печатку и кинжал. – Не вам знать, что это не сталь, а платина из северных рудников, которую привезли к нам ещё викинги. Папенька рассказывал об этом.

– Платина? Эк оно так… – почесал в затылке Оберон. – Я по камням специалист, а вот металлы не моё.

– А есть и камень, – усмехнулась я. – Правда, я никогда не видела его, но попробую.

Приблизив печатку к губам, прошептала почти не слышно:

– Валерби, Маниста, Аморанио. Хранители древней магии, откройте путь.

Тихий щелчок был мне ответом. У основания печатки появилась щель, я подцепила её ногтем и откинула верх. Рубиновый отблеск засиял, как костёр, и Оберон икнул. Элиза выдохнула так шумно, что я испугалась за неё. Потом женщина сказала медленно:

– Ох, Оберон, какое счастье, что ты решил не продавать перстень!

– Это меньшее, что я могу сказать, – пробормотал камнерез. – Могу ли я надеяться рассмотреть рисунок поближе, дама Мариола?

В его глазах я увидела блеск профессионала, человека, который хочет совершенствоваться и узнавать новое. Протянула руку ближе к Оберону, и он схватил мои пальцы, завертел их во все стороны, чтобы резная часть рубина заиграла всеми гранями в свете свечи. Фамильная печать де Лансель – пламя, лошадь и орёл – рельефом внутрь, чтобы горячий воск принял выпуклую форму…

– Какая работа! Какие линии! – восхищённо пробормотал Оберон. – Настоящий мастер создал эту печать! Господи, спасибо, что я смог увидеть это чудо хотя бы однажды в жизни!

– Да уж, очень хорошо, что ты не оставил перстень на руке дядюшки, – сказала я, с чувством глубокого удовлетворения закрывая печать. – Папенька думал, что он потерян навсегда.

– И слава богу! – заключила Элиза. – Супец остыл, подогреть вам, дама Мариола?

– Не стоит, благодарю. Спасибо вам за обед и печать, мне нужно ехать дальше.

Не терпелось найти фальшивого дядюшку и сунуть ему в нос печатку, а потом потащить к судье, чтобы тот вернул мне мою собственность! Но не тут-то было. В два голоса меня осудили и приговорили.

– Дама Мариола, я никуда вас не отпущу! Как это – даже не отдохнула и уже собирается ехать куда-то! Элиза, приготовь-ка нашей гостье чистую постель, а лучше – воды согрей, чтоб она помылась!

– Да, дама Мариола, куда это годится? Пойдём, я тебе покажу, где помыться, и платье почищу, и сапожки, а вот утречком, как отдохнёшь хорошенько, и поедешь. А на ужин спеку доброй рыбки, у меня всегда славно рыбка выходит, вот и Оберон не даст соврать…

В общем, противиться им обоим я не смогла. Элиза, хоть и моложе Жаннины, вела себя точно так же, как моя нянька и кормилица: та тоже ни за что не отпустила бы гостя без еды, вина и отдыха. Ещё и Оберон ворчал что-то про лошадь, мол, подкова плохая, надо перековать, а иначе захромает кобылка и далеко не увезёт. Я предоставила ему заниматься этим и поступила в полное распоряжение Элизы, которая помогла мне переодеться в одно из своих старых платьев, принесла нагретой воды и самоваренное травяное мыло, а потом почти насильно уложила в комнате на втором этаже и даже ставни прикрыла, чтобы солнечные лучи не беспокоили меня.

А я…

Я ощутила себя такой уставшей, такой потерянной, что помогло избавиться от этого чувства лишь кольцо, которое принадлежало моим предкам. Он словно наполнило меня спокойствием, словно говорило беззвучно: «Всё образуется, ты всё сможешь, Мариола, ты сильная, ты вернёшь замок и станешь настоящей хозяйкой Ланселя».

Стану… Когда найду соколиную перчатку. Когда найду самозванца. Когда избавлюсь от неизвестного мне мужа. Когда…

И уснула крепким сном, не додумав, что будет дальше.

* * *

Капля крови выступила на пальце, и Анри спросил себя: правильно ли он поступает? Может, не стоило давать тёмному магу такую прекрасную возможность навлечь проклятье или смерть? Что лучше – смерть или бесчестие?

И сам себе ответил, усмехнувшись: лучше умереть, чем стать отщепенцем в глазах короля и придворных. Он не какой-нибудь провинциальный граф, он герцог крови, и Карл дорожит его мнением. Так что работай, маг, работай. Ищи жёнушку.

Маг работал. Из капли крови, помещённой им на каменную дощечку, он пальцем вывел алую полупрозрачную воздушную струйку и подмешал в висящее посреди лачуги заклинание. Оно затрещало сильнее, словно собиралось поджечь всё вокруг, и Анри невольно отступил. Кровь отхлынула от лица, а Рауль откровенно испугался, зашептал товарищу:

– Может, уйдём? Может, оставишь надежду найти её?

– Я не отступлю, – стиснув зубы, ответил Анри. – Лучше умереть от проклятья, чем существовать в немилости где-то на островах!

– Нам будет тебя не хватать, – посетовал Габриель, качая головой. – В случае удачи, как и неудачи.

– Берегись, глупец, я заколю тебя на дуэли!

Габриель только рассмеялся. Он прекрасно знал, что вспыльчивость Анри быстро проходит. Вот и теперь герцог де Санси покрутил головой, ослабив немного жабо на шее, и нетерпеливо спросил:

– Маг, что ты видишь?

– Ничего, ваша светлость, – фыркнул тот. – Приходите завтра с утра, кровь должна вызреть.

– Мне нужно найти мою супругу! Срочно!

– Я маг, а не бог. Завтра с утра я скажу вам, мессир, где живёт ваша супруга.

Анри схватился за эфес шпаги, но маг покачал головой:

– Не стоит, ваша светлость. Подождите до утра.

– Пойдём, Санси, – заторопил его Рауль. – Пойдём, не надо сердить тёмного мага, у которого твоя кровь.

Нехотя Анри последовал за товарищами наружу. Лошади мирно качали головами, отмахивались хвостами от мух. Оседлав своего мерина, Анри мрачно сказал:

– Целая ночь. Я не выдержу.

– Не терпится прижать юную красотку к груди? – рассмеялся Рауль. Анри только посмотрел на него косо, и товарищ замолчал, согнал улыбку с губ. Знал, что рука у Санси тяжёлая!

– Как знать, быть может, супруга нашего герцога вовсе не красотка, – философски заметил Габриель, поднявшись в седло. – Быть может, у неё нос набок или глаза косят… Через мешок не разглядишь.

Анри вздохнул. Если у девицы и правда изъян на лице, Карлу не докажешь, что его кузен влюбился! Придётся выдумывать какую-нибудь правдоподобную сказку… Но всё это мелочи, ей-богу, главное: найти ту, которая надела вторую свадебную перчатку из пары. Лишь бы у мага получилось! А там хоть трава не расти.

– Куда едем, Санси? – спросил Рауль, укрощая заволновавшуюся под ним кобылу. – В замок?

– Нет, – решительно отмёл это предложение Анри. – К Генриетте. У неё всегда шумно, я хоть забудусь этой ночью!

– К Генриетте так к Генриетте, – согласился Рауль, пришпорил лошадь, а за ним и остальные. Солнце уже клонилось к закату, и Анри подумал, что в лачуге мага время идёт как-то по-иному. Неужели прошло уже столько часов?

А, неважно.

Милая Генриетта, супруга казначея Его величества и одного из самых влиятельных и самых рогатых людей королевства, напоит их вином, накормит заморскими яствами, которые готовит для неё повар из доминиканской колонии. В объятиях Генриетты Анри сможет немного отвлечься от мыслей о Карле и своей незнакомой пропавшей жене.

* * *

Девочка лет десяти вытащила последнюю отбитую и прополосканную простынь из Сены и, бросив её в кучу таких же, села на ступеньку лестницы под сводом каньяра. Руки гудели, чесались от холодной воды, и девочка сунула кисти в рукава свободного серого платья. Нахохлилась, подставив лицо солнечным лучам. Зажмурилась, нежась в неясном ещё тепле майского дня, улыбнулась сама себе.

Сегодня за ней придут. Сегодня всё изменится. Сегодня бог наконец услышит её молитвы.

Надо собраться. Вот только оттащит простыни сушиться и сразу пойдёт в свою келью, уложит чулки и сабо, наденет капу и станет ждать, когда же придёт та, которая должна забрать её.

– Соланж! Поторопись, дитя моё!

Голос сестры Тиберии заставил девочку вздрогнуть. Эта монашка, казалось, видела всё и была повсюду! И эти нетерпимые нотки в строгом тоне… В любое другое время Соланж испугалась бы наказания – её обязательно заставили бы читать псалмы без перерыва в течение нескольких часов, но теперь она знала, что никто и никогда больше не накажет её.

Ведь сегодня за ней придут.

– Да, сестра Тиберия, – сказала Соланж и закашлялась. Горло скребло и царапало, даже глоток воды был ей мучителен. Но болеть нельзя. Если она заболеет, её положат к остальным скорбным, и Соланж уже никогда не выберется из божьего заведения. Многие покидали эту больницу нижним путём – через катакомбы на телегах, сгруженные кое-как, укрытые простой мешковиной, чтобы доехать до кладбища и упокоиться там в неизвестной могиле.

Соланж не хотела умирать. Она была уверена, что у бога на неё другие планы. Раз уж он дал ей преценный дар, не позволит просто окончиться от миазменной болезни.

Побросав тяжёлые комки мокрых простынь в огромную ивовую корзину, Соланж схватила её за одну из длинных ручек и с кряхтеньем потянула вверх по лестнице – на двор. Там её ждут верёвки, натянутые между стен. На многих уже сушится бельё, а некоторые свободны. Не обращая внимания на других сестёр и послушниц, стиснув зубы, девочка рывками подняла корзину до последней ступеньки, протащила по камням перехода и остановилась на дворе.

Передохнула несколько секунд, ожидая, пока пройдёт тучная монахиня – сестра Авеолина. Потом расправила первый комок ткани и, найдя уголок, с усилием забросила его на верёвку. Поймала с другой стороны и принялась тянуть вниз, стараясь не прилагать слишком много силы, чтобы верёвка не оборвалась. В прошлый раз, когда это случилось, сестра Тиберия назначила Соланж десять ударов розгой по ногам… И это было больно!

Развесив все простыни, Соланж выдохнула и присела на несколько минут возле стены, вытянув ноги к пробивающейся между плит двора травке. Откинула голову на камни опоры, закрыла глаза. Сироте жить трудно, заступиться некому. Приходится работать от утрени и до вечерни без передышки. Но сегодня всё изменится.

Сегодня за ней придут.

– Соланж! Не время для отдыха, дитя моё! Пора служить нонесы.

Ох, и не заметила, а уж три часа пополудни… Соланж поднялась, прихватила за ручки корзину и понесла её в помещение. Что ж, после нонесов и соберётся, а пока почитает псалмы и помолится с сёстрами.