Глава 62

Лера

– Повторюсь, что не буду давать никакого интервью! – практически выкрикиваю в трубку и со злостью жму на красную кнопку окончания звонка.

Я и представить не могла, что журналисты настолько навязчивые. За последние две недели мне звонили из самых разных изданий. Кто-то из газеты, кто-то из интернет-ресурсов. Была и парочка ютуб-интервьюеров, готовых платить любые деньги, лишь бы получить эксклюзив. Я всем отказывала. В последние пару дней мне почти не звонили – и вот снова. Кажется, эта же настойчивая особа требовала у меня интервью неделю назад и тогда же была послана. И вот снова.

Я знаю, что интервью давал Ярослав. Ему, как прокурору, трудно отмолчаться, да и он, в отличие от меня, выходит из дома, общается с другими людьми. Это я боюсь и нос высунуть на улицу, потому что там едва ли не на каждом шагу от меня ждут эмоционального рассказа о том, как я живу с мужчиной, из-за которого мой отец сейчас находится в тюрьме.

Одна из интервьюеров даже прислала мне план с вопросами: “Как жена прокурора Барсенева и дочь задержанного Гордеева, чью сторону вы теперь примете?”; “Считаете ли вы своего отца виновным?”; “Не думали ли вы расторгнуть брак сразу после случившегося?” – и так далее и тому подобное. Вопросов было много, и самых разнообразных. Я удалила ее сообщение, а отправителя занесла в черный список. Общаться я, разумеется, ни с кем не намерена. Во-первых, потому что никогда не хотела такой славы, а во-вторых, Ярослав запретил мне разговаривать с журналистами.

Чтобы хоть как-то скоротать время, включаю телевизор. Практически все новости, что транслируют, рассказывают об аресте моего отца, показывают Барсенева и других людей, которые работают над делом. Я все переключаю. Останавливаюсь на какой-то мелодраме и, пока там не очень интересный момент, бегу на кухню, чтобы сделать попкорн.

Пока работает микроволновка, до меня долетают обрывки фраз. Видимо, пока я отошла, трансляцию мелодрамы прервали на новости. Я не хочу слушать, но против воли слышу, что говорят по телевизору. Иду почему-то в гостиную – сначала, чтобы переключить, а потом не могу оторваться от экрана.

“Александра Гордеева задержали несколько недель назад. В его офисе был проведен тщательный обыск. Была найдена документация с незаконными операциями, несколько миллионов наличными. Также обыск был проведен и в доме задержанного”, – вещает механический женский голос.

Я жадно смотрю в экран, потому что там показывают дом, в котором я прожила девятнадцать лет. Мою комнату тоже снимают. Мельком. Но и этого достаточно, чтобы я увидела результат проведенного обыска: мои любимые плюшевые игрушки валяются на полу, вещи сброшены на кровать, ящики тумбочек вывернуты наружу. Сердце сжимается, когда вижу валяющиеся на полу книги, плакаты, альбомы с фотографиями, которые не так давно аккуратно стояли на полках. Там же черная матовая коробка с лейблом открытых двустворчатых дверей – подарок Дани на ее день рождения, который, судя по всему, я не смогу вручить. Меня это настолько выбивает из колеи, что я не сразу понимаю, о чем рассказывает ведущая.

“Тот самый Александр Гордеев, который проходил по делу Софиевской больницы…”, – конечно, это совершенно ни о чем мне не говорит, но я продолжаю слушать. Безэмоциональный голос говорит что-то о том, что у моего отца была любимая беременная женщина, которая не выжила после родов, собственно, как и ребенок, потому что в этой самой больнице ему не оказали должного ухода. Я не помню, чтобы отец говорил мне, что у меня будет брат или сестра. Не помню, чтобы говорил о любимой женщине. Он всегда был один. Я непонимающе моргаю, пока не слышу следующее имя – Мирослава Барсенева.

Новости слишком быстро заканчиваются. Я ничего толком не успеваю понять, как начинается та же самая слезливая мелодрама, впрочем, мне больше неинтересно. Я жадно листаю новости, читаю написанные статьи. Узнаю о том, что, когда мне было четыре, у отца действительно была любимая женщина. Не моя мама, а другая. Беременная. У меня мог родиться брат или сестра, но из-за того, что в Софиевской больнице деньги уходили не туда, куда должны были, этого не случилось.

Когда хлопает входная дверь, я подпрыгиваю на месте и быстро блокирую телефон. Ярослав проходит мимо гостиной, тормозит при виде меня, сидящей в абсолютной темноте. Я и не заметила, что уже стемнело, так интересно было то, что я читала.

– Что прячешь?

Пожимаю плечами, не желая отвечать. Запоздало вспоминаю про попкорн, который давно приготовился и уже успел остыть. Разговаривать с Ярославом о том, что узнала, пока не решаюсь. Прихожу к выводу, что будет лучше, если я узнаю все у отца, но получить с ним встречу я не могу вот уже несколько недель. Несмотря на то, что я его близкая родственница, я не получаю разрешение, а отца держат, словно заключенного.

– Так и будешь меня игнорировать? – спрашивает Ярослав, щелкнув выключателем.

– Я не игнорирую.

– За две недели мы перебросились едва ли парой фраз.

– Насколько я помню, ты тоже не особо жаждешь со мной говорить.

Я сглатываю болезненный ком, что встал в горле, стараюсь, чтобы мой голос звучал без укора.

– Вот, – Ярослав протягивает мне небольшой конверт.

– Что это?

– Разрешение на встречу с отцом.

Сердце в груди пропускает удар, а затем еще один. Не будь Яр причастен к тому, что моего отца упекли за решетку, я бы сейчас висела у него на шее. Вместо этого я выдаю лишь слабое:

– Спасибо.

* * *

Свидание с отцом назначено ровно на дату моего отъезда в Италию. У нас с Дани в контракте прописано, когда именно мы должны прилететь и приступить к стажировке. За день до отлета я собираю вещи, тщательно упаковываю все, что перевезла к Ярославу. Оставлять это здесь не имеет никакого смысла, а больше вещи везти некуда. Дом, в котором я провела все свое детство, теперь недоступен. Я с боем выбила ту самую черную матовую коробку, чтобы вручить ее Дани на день рождения. Уверена, она будет в восторге, когда увидит.

В день отъезда у меня запланирована встреча с отцом. Я так много хочу у него спросить. Какое отношение он имеет к делу той самой больницы? Знал ли он, что после расследования посадили мать Ярослава, а впоследствии она умерла? Я думаю, отец знает, ведь они с Ярославом столько времени дружили.

Перед входом в камеру для свиданий у меня забирают все украшения и телефон. Разрешают пронести немного еды, но ее тоже предварительно сканируют и проверяют. Когда захожу в комнату, сразу как-то сникаю под натиском затхлого запаха сырости. Осматриваюсь в серой обстановке и представить не могу, что отец здесь провел так много времени.

Когда папу приводят, мне хочется отменить полет и сделать все возможное, чтобы помочь ему. Он заметно осунулся, сильно похудел, да и лицо посерело, почти слившись с оттенком здешних стен.

– Пап…

Броситься к нему в объятия не позволяет охранник. Он встает между нами и безразличным голосом сообщает:

– Не положено.

Мы вместе садимся за столик. Все, что нам позволяет надзиратель – сжать руки друг другу, и то, предварительно убедившись, что у меня ничего нет. Словно я могла принести сюда что-то, что подарит папе свободу.

– Как ты?

Осознаю, что вопрос дурацкий, как может себя чувствовать человек в тюрьме? Папа лишь пожимает плечами.

– Нормально. А ты как?

У него даже голос изменился. Словно… постарел.

– Я…

Не знаю, как сказать, что улетаю. Это, по сути, признание в том, что бросаю его, но другого выхода у меня нет. В этом городе меня больше ничего не держит. Рано или поздно мы с Ярославом разведемся, и все, что у меня после останется – разбитое сердце. Ни стажировки, после которой будет шанс засветиться в мире шоу-бизнеса, ни работы. Если не получится стать дизайнером, всегда можно остаться работать в модном итальянском доме. Уверена, нас оттуда не выгонят, если мы себя зарекомендуем.

– Я знаю, что ты уезжаешь.

– Но откуда?

– Мне тоже приносят информацию, – усмехается отец. – Я рад за тебя. Знаю, куда и на каких условиях ты едешь – старайся, и у тебя все получится.

– У вас пять минут, – сообщает охранник все там же абсолютно безразличным голосом.

Я так много хотела спросить у отца, но сейчас все слова словно вылетают из головы. Я забываю вопросы, но зато их не забывает папа.

– Он отпускает тебя? Дает развод?

– Дает, но… позже. Через несколько месяцев.

– Карьера, – отец усмехается. – Не хочет показать, что вы разводитесь, потому что он причастен к моему здесь нахождению?

Ответить мне нечего, потому что все так и есть.

– Он мстит мне, дочка. За то, что я тогда дал показания. За то, что раскрутил расследование по больнице, но я… не мог иначе. Ты ведь уже знаешь, что у тебя должен был родиться брат?

– Читала, но не знала кто.

– Сын. У меня должен был быть сын. И эта больница… Они убили его, понимаешь? Я начал то расследование, дал толчок. Он мстит мне за это. Мстит за свою мать. За то, что ее незаконно обвинили, и она покончила с собой. Но знаешь что? Я уверен, что она тоже виновата.

Когда отец это произносит, у меня трясутся руки. Я до последнего не хотела верить, что папа причастен к смерти матери Ярослава. Думала, что он просто был свидетелем, но никак не рассчитывала, что он стал тем, кто все это начал, кто запустил механизм. Я много читала о том деле. Главврач Софийской больницы не был привлечен к ответственности, а по окончании следствия уехал за границу. Спустя пять лет расследование возобновили, его признали виновным, но вернуть его и посадить за решетку не вышло.

– Мне ни капли ее не жаль. Такая же алчная тварь, как и главврач, туда ей и дорога, – отец выплевывает это с такой ненавистью, что мне становится страшно.

А еще… я наконец понимаю, почему Ярослав настаивает на максимальном обвинении. Папа не раскаивается. Ни на минуту не считает себя неправым. Думает, что все сделал правильно, но что если нет? Что если мама Ярослава не виновата? За жалкие минуты у меня в голове проносится калейдоскоп мыслей.

– Время закончилось, – сообщает охранник, и отец поднимается.

– Убегай от него, дочка… – говорит напоследок. – Он разрушит твою жизнь, как разрушил мою.