Глава 13

Мирон Никогда бы не подумал, что меня сможет напугать маленькая девочка. Но Милане удалось. Она бледная, дышит глубоко, хватая воздух, и меня начинает немного потряхивать. Держу ее на руках и, наверное, только сейчас осознаю, насколько она маленькая и хрупкая. Ее нужно оберегать, лелеять, наставлять и защищать, а не впутывать в аферы. Но назад дороги нет. Милана теперь моя жена. И придется доигрывать эту партию до конца. Аккуратно опускаю девочку на кровать и вынимаю телефон. – Если вы звоните в скорую, то не нужно, мне уже лучше, – сообщает мне Мила. И опять на «вы», что уже раздражает. Это означает, что она до конца не подпускает меня, а держит дистанцию. А дистанция может нам помешать. – Уверена?! – Кивает. Прищуриваюсь, внимательно ее осматривая. Вроде щеки розовеют, и дышит уже увереннее. Так напугалась? Настолько впечатлительна? Ой, трудно тебе будет в нашей семье. Мы серые волки. – Я просто очень устала, и нервы… – тихо говорит девочка. – Ты ела сегодня? – Молчит, сжимая губы. Точно нет, она и на свадьбе ни к чему почти не притронулась. – Но я и не хочу, меня тошнит немного. – Так от того и тошнит! – выходит немного нервно. – Тебе нужно снять это сковывающее платье и фату, – иду к окну и распахиваю его, впуская немного прохладный воздух. На тумбе стоит бутылочка с водой. Срываю крышку, подаю Милане. Она приподнимается и послушно пьет воду. – Платье, Милана, – напоминаю ей. – Может, вы выйдете? – выгибает бровь, вызывая мою усмешку. – Еще раз обратишься ко мне на «вы» – накажу, – говорю серьезно, но еле сдерживаю улыбку, оттого что девочка широко распахивает глаза. Она всерьез думает, что я способен обидеть такую лапочку. Подаю ей руку, помогая встать с кровати. – Развернись, – командую я. – Помогу тебе. – Я справлюсь сама! – уже твердо говорит Милана и краснеет. – Ой, не зли меня, котенок. Я не претендую на твои прелести, даже если это первая брачная ночь. Просто помогу. – Пока девочка соображает, сам разворачиваю ее к себе. – Как снимается это прозрачное безобразие? – Фата крепится заколкой. Рассматриваю, запускаю ладонь в ее уже слегка растрёпанную прическу и в первые же секунды понимаю, что это плохая идея. Волосы у нее шелковые, приятные на ощупь. Одновременно хочется и перебирать их пальцами, вдыхая нежный запах, и сжать их в кулаке, дернув на себя, чтобы прогнулась как кошечка. Напоминаю себе про фату. С минуту соображаю, но все же справляюсь, срывая ее, стараясь дышать ровно. Нахожу на платье замочек, медленно его расстегиваю и убираю руки от греха подальше. Мы застываем, и, кажется, Милана совсем не дышит. Сглатываю, рассматривая ее спину. Идеальная, руки покалывает от желания провести пальцами по ее плечам, позвоночнику и вниз – туда, где виднеется краешек белых трусиков. Тормози, Мирон! Это ягодка не для тебя зрела, и ты ее не съешь. Жарко. Хочу. Но не буду… – Давай, котенок, дальше сама, – голос хрипнет, выдавая меня. – Не закрывайся, я сейчас приду, – разворачиваюсь и выхожу из комнаты. Спускаюсь вниз, одновременно снимая с себя пиджак. В доме уже тихо. Платон, наконец, утихомирился. Но завтра нас ждет разговор. Я люблю брата. И, да, я обещал ему не трогать Милану, и где-то понимаю его. Я бы тоже съездил себе по морде. Только оскорблять девочку было очень некрасиво для мужчины, отвратительно и низко. Трясти ее, требовать ответов и обвинять, в каком бы он ни был состоянии – просто недостойно. Но об этом мы поговорим утром… Иду на кухню. Расстегиваю несколько пуговиц на рубашке, закатываю рукава. Нажимаю кнопку на чайнике, открываю холодильник. И чем ее кормить? Никого никогда не кормил лично. Рестораны – да, само собой, заказать еду в номер. А вот чтобы сам лично… Если бы здесь была наша домработница, я поручил бы это ей. Но ее нет, а девочку нужно накормить, чтобы в голодные обмороки не падала. Достаю творог со сливками и ягодами, приготовленный на завтрак, завариваю чай, добавляю туда пару ложек тростникового сахара. Девочке нужна глюкоза. Себе тоже завариваю крепкий час с бергамотом, без сахара. Ставлю все на небольшой поднос и выхожу из кухни. – А маленькие девочки, оказывается, очень опасны, – ухмыляется Арон, выходя из комнаты мне навстречу. – Чтобы сам Мирон Яковлевич, Мир, о котором шепчут, что он беспринципная и жестокая бизнес-машина, идущая по головам, сам таскал подносы женщине, – смеется гад, осматривая меня. – Я в шоке. Что она с вами делает? Нужно держаться от нее подальше, а то вдруг меня, не дай бог, зацепит. – Все сказал?! Поржал?! – Кивает. – Как там Платон? – Вырубился. Но ты завтра ему объясни, что девочка теперь твоя. Доходчиво объясни. – А она не моя. – Ой, вот только не надо этой херни. Лгать себе и заниматься мазохизмом. Все же и так понятно, – цокает он и обходит меня, направляясь вниз. – Что тебе понятно?! – Прекрасной брачной ночи вам, господин Вертинский, – усмехается, скрываясь в холле. Ну, Арон в своем репертуаре, хотя всегда прямо говорит, что думает. Не всегда уместно, никто не любит слушать правду в глаза, но Арону плевать. Толкаю дверь. Миланы в комнате нет, из ванной слышится шум воды. Ставлю поднос на тумбу, осматриваюсь. Ее платье аккуратно разложено в кресле, поверх него лежит такая миленькая штучка. Подвязка. Ух ты! Все это время на ней была подвязка? Подхватываю ее пальцем и сажусь в кресло у окна. Кружевная. Миленько. Кручу вещицу в руках, пропускаю сквозь пальцы. И со стоном откидываюсь на спинку, запрокидывая голову. Что там Арон говорил о мазохизме? Вот зачем на ней была подвязка?! И какого черта я сейчас расфантазировался, представляя ее на ней. Только подвязка и ничего больше. Тру лицо руками. Нужно остыть. Через несколько минут Милана выходит из ванной. Открываю глаза, осматривая ее. Волосы влажные, косметику смыла, в белом пушистом халате. Такая мягкая, теплая, маленькая. Котенок. Хочется потискать немного. Она смотрит на подвязку в моих руках и смущается, отводя взгляд. – Не поведаешь мне, зачем на тебе была эта вещица? – и ведь не хочу ее смущать, как-то само выходит. – Не знаю, стилист настоял, – мямлит, смотрит куда угодно, только не на меня. Ладно, оставим эту тему, иначе я прекращу себя контролировать. А нам нужно поговорить. – Как ты себя чувствуешь? – Спасибо, уже лучше. Очень хочется спать. – Поешь сначала, – киваю на поднос. – Я, правда, не хочу. – Я разве спрашивал, хочешь ты или нет? Ешь. Это просто творог, – уже твердо говорю, отбросив сантименты. – И мне мой чай подай, – указываю на вторую чашку. Хмурится, медлит, а потом плотнее затягивает халат, берет чашку, подает мне, садится на кровать и принимается есть творог. Умница. Послушная девочка. Отпиваю горячего чая, пытаясь расслабиться. – Скажи мне, Мила, в каких отношениях ты с Платоном? Точнее, насколько глубоко вы друг в друге? – Это сложно… – глотает слова. – А ты попытайся объяснить. Он считает тебя своей, от этого и выплеск эмоций. Хотя мне будет достаточно одного слова. Ты его? Молчит. Съедает пару ложек творога, через силу запивая чаем. А я терпеливо жду ответа. Мне завтра с братом изъясняться. – Нет. Я не его, – выдыхает Милана, отставляет творог, допивает чай. – Я виновата, что давала ему ложные надежды. Но недавно поняла, что, кроме дружбы и теплоты, ничего к нему не чувствую. Нет той глубины, о которой ты спрашиваешь, – девочка расправляет кровать и ныряет под одеяло, словно прячется от меня и моих вопросов. И мне вдруг становится легче ее воспринимать. – То есть между вами ничего не было? – Нет, но подробно я обсуждать это не хочу, – девочка прячет лицо, накрываясь одеялом. Ладно. Мне достаточно и этой информации. Платон больше накрутил себя. И теперь мне с этим разбираться. – Ладно, спокойной ночи, – произношу я и покидаю комнату. «Вот такая выдалась первая брачная ночь», – думаю я и усмехаюсь сам себе. И ведь Арон, как всегда, прав, черт бы его побрал! Лгать себе можно сколько угодно, но девочка меня зацепила. Ей девятнадцать, мне тридцать семь. Куда меня несет?