Глава 13

Сижу в салоне своего внедорожника, кожей впитывая вязкий, удушливый полумрак. Сжимаю пальцами кожаную оплетку, скриплю зубами. Сквозь лобовое стекло наблюдаю, как в бледном свете луны, на одном из пирсов Дунайского острова, мило беседует молодая пара. Избалованный мажорик Филипп Горчаков и моя законная супруга. Моя Наташа… Смотрю на этот театр абсурда, и не верю в то, что все происходит на самом деле. Успешный дипломат Артур Татищев опустился до унизительной слежки за женой… При каждом взгляде на них горит заживо все мое тренированное годами самообладание. Держать лицо на переговорах гораздо легче, чем наблюдать, как любимая женщина воркует с другим. Руки сами сжимаются в кулаки от сжирающей рассудок ревности. И самое страшное в этой ситуации то, что виноват во всем лишь я сам. Вырыл глубокую яму, в которую сам же попался. Сам придумал эти дурацкие условия. Свободные отношения, никакой ревности и категорический запрет на любовь… Я думал, что таким образом буду всегда держать ситуацию под контролем, но в итоге просчитался. Три года назад это было лишь желанием помочь. Вытащить из неприятностей дочку друга. Милую девочку, которую знал с пеленок. Тогда я не думал, что могу увязнуть настолько глубоко… Но очень скоро все изменилось. Я видел, с какой жадностью она впитывает мою науку, как из испуганного ребенка превращается в роскошную женщину, сохранив при этом удивительную внутреннюю чистоту. Я не заметил, как перешел черту и влюбился. Как Пигмалион влюбился в свою Галатею. Безнадежно, отчаянно и навсегда. Вот только сказать ей об этом я не мог. Молчал, скованный собственными страхами. Двадцать три года разницы в возрасте — это очень много. Это приговор, который не отменит ни статус, ни деньги, ни искренние чувства. Сейчас это не так бросается в глаза, пока я в хорошей форме, и могу ей соответствовать. Но так будет не всегда. Через 10 или 20 лет Наташа будет цветущей женщиной, полной сил. А мне стукнет под семьдесят. Я превращусь в немощного, маразматичного старика, изводящего ее придирками и требующего постоянного внимания. Я не хотел так… Не хотел привязывать ее к себе. Знал, что когда-нибудь она расправит крылья. Ей станет тесно в той золотой клетке, в которую я ее поселил и она найдет себе кого-нибудь более молодого и подходящего. Поэтому оставил возможность для маневра. Именно поэтому предолжил свободный брак и настоял на условии «не влюбляться». Думал, что этим защищаю и ее, и себя, но защита не сработала… Когда Наташа за ужином спросила меня о возможности завести связь на стороне, для меня это стало сокрушительным ударом. Я не имел права ей запрещать, не имел права на ревность. Мог только скрипеть зубами и делать вид, что мне все равно. А сейчас сижу, как идиот, в машине и наблюдаю, как любимая жена наставляет мне рога. И ничего не могу сделать, потому что сам разрешил… Абсолютно дурацкая ситуация… С упорством мазохиста фокусирую взгляд на фигурах у воды и настораживаюсь. Разговор на пирсе явно выходит из-под контроля. Наташа что-то говорит на повышенных тонах, разворачивается и хочет уйти, но Горчаков не дает. Хватает за руки, толкает к перилам. В момент, когда этот щенок пытается насильно ее поцеловать, понимаю, что надо вмешаться. Дипломат Татищев внутри меня умирает окончательно, рождается разъяренный зверь. Не помню, как распахиваю дверцу машины. Не помню, как оказываюсь рядом с ними на пирсе. Железной хваткой вцепляюсь в плечо этого подонка и с нечеловеческой силой отшвыриваю в сторону. Издав непонятный звук, он отлетает назад. Делаю стремительный шаг, хватаю его за грудки, приподнимаю и наношу сокрушительный удар в челюсть. Потом еще один. Потом еще и еще. Не понимаю что творю. Все поглощает единственное желание — убивать. Слышу за спиной отчаянный крик Наташи: — Не надо, Артур! Хватит! Остановись! — и это приводит меня в чувство. Тяжело дыша, делаю пару шагов в сторону. Сквозь пелену наблюдаю, как Горчаков, отплевываясь, стирает кровь с лица. Хватаю шокированную Наташу под локоть и тащу к машине. Запихиваю в салон. Сажусь за руль и блокирую двери. Меня просто трясет от ярости. Невысказанные чувства и эмоции лезут наружу. И происходит взрыв… — Хватит уже! — луплю со всей силы кулаком по рулю, — Ты моя жена, Наташа! Моя, слышишь! И я больше не намерен молча смотреть на эти твои игры с другим! Она вздрагивает, но не сжимается. Смотрит на меня с вызовом в мокрых глазах. — Не намерен? Супер! Не хватило терпения на какие-то жалкие три недели! А я три года терпела! Терпела твои измены, плакала, ночами в подушку, а утром, как ни в чем ни бывало улыбалась и наливала тебе кофе! — Измены?! — переспрашиваю ошарашенно, — Ты, вообще, о чем? — Не нужно строить из себя оскорбленную невинность! Я все знаю, Артур! Про твою Илону, про вашу постоянную переписку, про переводы на огромные суммы… Я три года сходила с ума от ревности, дергаясь от каждого звонка! Я устала быть удобной! Она кричит с такой отчаянной обидой в голосе, что мне становится не по себе. Ее слова обрушиваются бетонной плитой. — Илона? — хрипло переспрашиваю я, — Господи, Наташа... Ты думала, что Илона — моя любовница? — А кто же еще?! — истерично всхлипывает жена, — Ты содержишь другую семью и постоянно мне изменяешь! И еще врешь! Врешь мне с самого начала! Держишь за никчемную дурочку, которой можно вешать на уши лапшу. Она поверит! Закрываю лицо руками, чувствуя себя самым большим идиотом на планете. Вся моя конструкция лжи во благо только что рухнула, едва не похоронив под собой нас обоих. — Послушай меня, Наташа. Илона — не моя любовница. Это моя бывшая жена, — глухо произношу, глядя прямо в глаза супруге, — И летал я к ней не просто так. У нас есть сын, Марк. И он тяжело болен… Наташа поднимает на меня мокрые глаза и замирает с открытым ртом. — У него тяжелая форма ДЦП, — продолжаю я. Каждое слово дается с трудом. — Все эти экстренные поездки в Кельн, Мюнхен, Цюрих... Я возил его по реабилитационным центрам. Сидел у кровати после операций на мышцах и сухожилиях, смотрел, как он плачет от боли из-за спазмов, и чувствовал себя абсолютно беспомощным… А переводы... это оплата бесконечных восстановительных курсов. Илона привязана к нему круглосуточно. А я срывался по первому зову, чтобы хоть как-то ей помочь… — Но почему... — в ужасе шепчет Наташа, — Почему ты мне не сказал? Мы же договаривались быть честными друг с другом! — Потому что боялся! — мой голос дрожит от прорвавшегося отчаяния, — Я до одури боялся, что ты уйдешь! Ты приехала ко мне сломанной девочкой в надежде на легкую жизнь. Я обещал тебе это, поэтому не стал грузить своими проблемами. Больной ребенок — это тяжелый крест. Трудно смотреть на мучения ни в чем не повинного существа, зная, что по сути не можешь ничем помочь. Я не хотел, чтобы ты видела это. А еще больше боялся нашей разницы в возрасте... Я придумал это условие про свободный брак, потому что знал: однажды ты захочешь нормальной жизни с ровесником! Я защищался, Наташа! Но не смог спокойно смотреть на то, как ты встречаешься с другим. Потому что все-таки влюбился! Я с ума сходил, зная, что ты уходишь на свидание, ничего от меня не скрывая! Потерял покой и сон. Не помнил себя от ревности! И ничего не мог тебе сказать, потому что сам придумал это дурацкое условие про свободный брак… Тяжело дышу, глядя на ее залитое слезами лицо. — Почему ты не сказала мне, что знаешь про Илону? — Потому что боялась потерять тебя! — вырывается у нее сквозь всхлипы, — Ты стал центром моей вселенной, Артур! Я любила тебя, но не имела права об этом сказать! Ты сам запретил! Я думала, наш брак — просто фикция ради твоей карьеры. А я лишь ширма, которой ты прикрываешь настоящие отношения. Каждый раз, когда ты улетал к ней, я умирала внутри… Я же думала черт знает что! А потом ты возвращался и привозил мне эти проклятые драгоценности! В точности как неверный муж, который заглаживает свою вину! Она вытирает слезы тыльной стороной ладони, но они текут снова. — Я так долго терпела эту боль, Артур... что дошла до точки. Я захотела причинить тебе боль в ответ, потому что не знала правду! Мне даром не нужен был этот Фил! Мне, вообще, никто, кроме тебя не был нужен! Я не затеяла бы эту игру, если бы знала, что ты летишь к больному сыну, а не в постель к другой женщине! Я опустилась до этой грязной мести только потому, что ты мне врал! — Прости меня, — шепчу, подаваясь к ней, — Пожалуйста, прости. Я люблю тебя. И мы все обязательно исправим… Но Наташа почему-то отстраняется. В заплаканных глазах появляется холодная решимость. — Не знаю, Артур... — ее голос срывается, но она заставляет себя говорить твердо, — Я не знаю, что сейчас чувствую… Да, ты не изменял мне физически. Но вся эта ложь длиной в три года... Ее нельзя просто так забыть. Получается, ты мне совершенно не доверял. Считал пустышкой, которая сбежит при первых трудностях… — Это не так, Наташа... — Так! — отрезает она, — Мы оба виноваты. Оба боялись открыться и причинили друг другу много боли. Три года я жила в аду, думая, что ты любишь другую. Из-за твоей многолетней лжи. Может быть, она была и во благо, но… Зачем вообще нужен брак, в котором можно все, кроме проявления искренних чувств? Она делает судорожный вдох и отворачивается к окну. — Я очень устала, Артур… Я так больше не могу. Не могу жить в отношениях, где мне не доверяют. Не считают достойной знать правду. Думаю, самым правильным сейчас для нас обоих будет… развестись.