Глава 8. Хвост, омлет и мухоморы

Фил

Обрывки воспоминаний шальными муравьями будоражат сознание. Пытаюсь ухватиться хотя бы за одно из них, чтобы наконец распутать загадочный клубок собственной жизни, но, как ни стараюсь, как ни напрягаю мозги, дальше отдельных бессмысленных, не связанных между собой картинок ни черта не вижу. Ни имен, ни событий — ни-че-го!

И все же глупая радость переполняет меня. Я чувствую себя, как ребенок, получивший от Деда Мороза гоночный болид на пульте управления: вроде, ерунда, простая игрушка, способная всего лишь монотонно передвигаться по коридору из угла в угол, но руки так и чешутся поскорее содрать шуршащую упаковку, вставить батарейки и раствориться в урчании пластмассового моторчика.

Я вспомнил! Пусть что-то мелкое и не важное. Главное — я не безнадежен. Процесс запущен, а дальше все зависит от меня.

Загораюсь идеей доехать до бабки. Родные стены, старые фото, знакомые улицы… И как я сразу не сообразил? Аня, права: это поможет вспомнить! А даже если и нет, заполню пробелы в памяти бабушкиными рассказами о своем детстве, запахом пирожков с капустой, именами друзей или, на худой конец, кличкой рыжего драчливого кота. Интересно, у меня был кот?

Ни на что особо не рассчитывая, предлагаю Ане поехать в Дряхлово прямо утром. Мне неудобно: я и так скинул на Румянцеву слишком много забот. Да что там — я сам свалился на неё, как снег на голову. Но каждая минута промедления сродни пытке. Чувствую, правда где-то рядом, только руку протяни.

Крышу сносит окончательно, когда Аня соглашается. От переливающейся через край радости готов обнять весь мир и неосознанно начинаю с Румянцевой. Целую ее в лоб, щекочу носом тонкую кожу, ощущая, как горят от смущения щеки Ани, и наконец понимаю, что на эмоциях давно перешел допустимые границы дружеского общения. В эту секунду, когда Аня так близко, а голова кружится от внезапно свалившегося на меня счастья, я забываю обо всем.

Мои губы сами тянутся к ее, нежным и трепетным. Глупо надеюсь, что у Ани хватит сил меня остановить, но вместо этого она прикрывает глаза, прерывисто дышит и немного подается вперед. Еще мгновение, и поцелуй будет неизбежен. Умом понимаю, что рано, что нет между нами ни химии, ни чувств, но яркие звезды на небе и не по-осеннему теплый ветерок с озера так и подталкивают меня к ошибке.

Легкое касание… Пьяная дрожь в теле… Губы Румянцевой — как спелая клубника: сладкие, сочные, невыносимо нежные. Мы не торопимся. Зависаем в моменте, тонем в бешеном ритме наших сердец. Это даже не поцелуй — так, случайное соприкосновение двух одиноких сердец, нашедших временное утешение друг в друге. Гоню от себя предчувствие будущей неловкости и вопреки здравому смыслу зарываюсь пальцами в русые волосы Румянцевой, мягких и немного спутанных игрой ветра. Жадно пропускаю длинные локоны сквозь свои пальцы, словно ждал такой возможности долгие годы, А потом, озарённый очередной вспышкой в чугунной башке, ошибаюсь.

— Яна… Ее зовут Яна… — Шепот срывается с моих губ раньше, чем я успеваю сообразить, что целую совсем другую — милую, очаровательную девушку с глазами цвета горного озера, с открытым сердцем и широкой душой. Какого лешего я вспомнил чужое имя? Чье оно? Почему всплывает в памяти именно в те моменты, когда я ловлю в своем сердце проблески нежных чувств к Ане.

Румянцева судорожно отскакивает от меня. Стыдливо пряча взгляд, влажными ладонями касается щек. Она пытается казаться сильной и равнодушной, но чувствую, как мои слова иголками впиваются под кожу.

— Прости! Прости! — Подбегаю ближе, хочу схватить Аню за плечи, все объяснить, но она шарахается от меня как от чумы.

— Все нормально! — откровенно врет Аня и даже пытается улыбнуться. Выходит скверно. — Кто такая Яна? Ты уже второй раз произносишь это имя.

— Понятия не имею, честно! Я ее не помню! Это на уровне подсознания. Какие-то ощущения, запахи, прикосновения. И имя. Оно само слетело с языка. — Взмахиваю руками, проклиная ленивый мозг, выдающий информацию по кусочкам. — Да и это не важно! Нам в любом случае не стоит даже начинать. Я же псих, а ты… У тебя же парень есть, верно? Нам нельзя.

— Ты прав. — Аня кусает губы, продолжая рассматривать брусчатку под ногами. — Уже поздно. А если мы хотим завтра доехать до Дряхлово, то лучше нам разойтись по домам и хоть немного поспать.

— Да! — выдыхаю отчаянно. — Пойдем, я провожу тебя!

Дорога до Аниной пятиэтажки кажется нескончаемой. Напряженное молчание между нами оглушает похлеще визга. Я оступился…Одним махом умудрился испортить наши с Румянцевой отношения. Сейчас понимаю, что обязан был промолчать, а не отталкивать от себя реальную девушку ради нелепого видения.

— Мы пришли, — смущенно бормочет она, на долю секунды задержав на мне взгляд. — Как ты доберешься до общежития?

Полчаса назад я втоптал в грязь наш первый поцелуй, а она находит в себе силы переживать за меня. Еще больше ощущаю себя никчемным хряком.

— Не волнуйся! Вызову такси!

Аня кивает и, не глядя в мою сторону, спешит к подъезду. Но не успев поднести магнитный ключ к домофону, оборачивается.

— Илюш, какое такси?! У тебя же мобильного нет? А дорогу до общаги ты сам ни за что не найдёшь: мы же кругами ходили.

— Поймаю попутку, ничего страшного.

— Ага! — усмехается Аня. — Чтобы завтра тебя нашли под очередной сосной? Соколов, ты наивный, как ребенок!

— Ладно, твоя взяла. Одолжишь телефон?

— У меня есть идея получше! — хитро улыбается Пуговица и возвращается ко мне. — Переночуешь у нас. Мамина комната все равно пустует.

Аня как чувствует, что я хочу отказаться, и прижимает указательный палец к моим губам.

— Соколов, мы обычные люди, — пожимает плечами. — Нам свойственно ошибаться. Давай свалим этот недопоцелуй на созвездие Кассиопеи и останемся друзьями. Идет?

— Идет!

И все же неловкость пожирает меня без остатка.

— Ты чего весь съежился? — хохочет Аня, ловко переступая по ступенькам. — Вот Нинель тебя запугала!

— Просто неудобно… — Радуюсь, что девушка живет на последнем этаже, а мы добрались только до третьего. — Ночевать в комнате твоей мамы… Где она, кстати?

— Уехала. У нее новый муж.

— Прости. А живешь ты с отцом?

— Ага, но он безобидный. Боюсь, даже не заметит тебя.

— Почему? Кто его знает, быть может, я храплю по ночам? Или вообще лунатик…

— А вдруг это именно того, что ему нужно?

— В каком смысле?

— Отцу не помешает встрепенуться, поволноваться за меня. Он, как и ты, немного потерян. Но если у тебя амнезия, то у отца глубокая депрессия после ухода мамы.

— И в чем она проявляется?

— В апатии, безразличии к окружающему миру. Не бойся, Соколов, папа не буйный, да и вообще лучше всех на свете.

— Охотно верю.

Правда, вместо отца в квартире Ани нас встречает кромешная темнота. Не включая света, Пуговица берет меня за руку и осторожно ведет за собой.

— Т-ш-ш, — смеясь, шипит она, когда я вскрикиваю от чего-то мягкого и, главное, живого под ногами. Хотя в последнем уже сомневаюсь: мои девяносто килограммов раздавят любого. — Это Хвост. Не бойся!

— Чей хвост? — Темнота и тишина рисуют в воображении всякие нелепости — от крысы-мутанта до бобра-мазохиста.

— Хвоста, — хихикает Аня, явно наслаждаясь моим замешательством, а потом скрипит дверью и наконец включает свет. — Твоя комната. Располагайся.

Щурюсь с непривычки и осматриваюсь: небольшое пространство уютной спальни окутано теплым сиянием старой люстры, аккуратно заправленная кровать по центру и много-много цветов в горшках на подоконнике. Ничего лишнего, ничего вычурного, все просто, но безумно уютно.

— Кровать придется заправить, — пожимает плечиками Аня и, отпустив мою руку, бежит к комоду. — Вот, чистый комплект постельного.

Окидывая комнату хозяйским взглядом, она встревоженно кусает костяшку указательного пальца.

— В душ лучше утром сходи, а то соседи у нас нервные. Я сейчас принесу полотенце и что-нибудь из одежды. — И спешит к выходу, но у порога замирает. — Дверь до конца не закрывай, Хвост привык спать в этой комнате, ладно?

— Ладно! — мне бы уточнить на всякий случай, кто такой этот Хвост, но я зависаю, разглядывая черно-белые фотографии на стене.

Застывшие моменты счастья. В детстве Румянцева была весьма забавной: огромные глазищи, хвостики в разные стороны и очаровательная беззубая улыбка. Вот она обнимает пожилую женщину, наверно, бабушку. Здесь с важным видом достает из озера пойманного карася, а отец — это же отец, верно? — с гордостью за дочь улыбается от уха до уха. Аня очень похожа на папу: такой же взгляд, немного наивный и добрый, открытый всему миру, без камня за пазухой. Это трогает до глубины души, сам не знаю, почему. Быть может, в моей жизни не было таких людей, а может, я и сам далек от идеала. Мотаю головой и перехожу к следующим снимкам, которых здесь бесчисленное множество. Аня-первоклассница с объемным рюкзаком наперевес, Аня в Сочи гоняет чаек, чей-то день рождения и свечи на торте, Аня с мамой, Аня с огромным догом — всего не перечесть. Но сколько бы ни было фотографий, на всех Румянцева счастливая и настоящая. Взгляд упирается в крайний снимок — небольшой, в отличие от остальных цветной. На нем Ане лет четырнадцать. Она прижимает к груди огромный букет ромашек. Щеки пылают алым, а небесно-голубые глаза искрятся любовью. Красивая, до безумия красивая девочка смотрит на меня из прошлого и робко улыбается. За ее спиной не сразу замечаю чернобрового паренька, нагловатого и самодовольного, но тоже весьма симпатичного, даже смазливого. Наверно, это его букет, а сам он…

— Это Артур, — я так увлеченно разглядывал фото, что пропустил возвращение Ани. — Мы с детства знакомы.

— Я тебе завидую, — признаюсь честно, а Румянцева, позабыв об осторожности, начинает заливисто хохотать.

— Серьезно? — не унимается егоза. — Нет, Артур не плохой, конечно, но так переживать из-за него не стоит точно.

— Тьфу, ты! — смеюсь в ответ. — Я не об этом.

— А о чем? — Аня кладет стопку с вещами на край кровати и с неподдельным интересом ждет моего ответа.

— Человек — это его прошлое. Наша жизнь — калейдоскоп из таких вот счастливых моментов, — киваю в сторону стены с фото. — А когда у тебя нет прошлого, то и тебя самого вроде как нет.

— Ты все вспомнишь, Илюш. Обязательно.

Даже не сомневаюсь. Но что, если вспоминать нечего? Невольно зажмуриваюсь. За все это время меня никто не нашел. Даже родная бабка предпочла мне картошку. Быть может, моя амнезия — это спасение?

— Илюш… — Неловкое молчание вынуждает Румянцеву подойти ближе. Нежной ладонью она касается моей руки и все понимает без слов. — Воспоминания — это круто, но если их нет, это всего лишь повод создать новые.

— Спасибо. — Чувствую, как растет ком в горле, открываю глаза. — За все.

— Ладно. — Она отдергивает руку и переводит взгляд на принесенные вещи. — Здесь полотенце и свежая футболка. Надеюсь, подойдет.

Аня суетливо убегает, а я, наспех разобрав постель, засыпаю без задних ног.

Меня будит шорох и непонятный скрип. Вокруг темнота. Сквозь тонкий тюль в комнату едва просачивается прозрачная полоска лунного света. Но звук, доносящийся откуда-то сверху, продолжает настойчиво щекотать нервы. Это не ветер, не шаги соседей, не иллюзия. Там, под потолком, кто-то есть, и этот кто-то пристально следит за мной. Вглядываюсь в черноту, но все бесполезно. Хочу встать и включить свет, но трусливо кутаюсь в одеяло. Фантазия тем временем играет со мной по своим правилам, подкидывая в голову самые нелепые повороты событий. Взвинченный до предела, никак не могу снова заснуть, а когда прямо над собой под самым потолком замечаю горящий зеленым взгляд, с любопытством наблюдающий за каждым моим вдохом, взвизгиваю, как девчонка. От неожиданности это зеленоглазое нечто, судя по всему, сидевшее до этого на люстре, срывается вниз и с глухим хлопком приземляется мне прямо на живот. Больно! Чертовски больно! И все еще не по себе. Одно успокаивает: нарушителю порядка, должно быть, страшнее в разы. Растирая живот, вскакиваю с кровати и врубаю свет. На полу, в двух шагах от себя, замечаю перепуганного до смерти кота нелепой расцветки: шерсть в районе глаз окрашена в черный и напоминает огромные фингалы, а сам котейка белый, как чистый лист бумаги. Хлопая своими изумрудами, он недовольно бьет хвостом по ламинату и ждет. Мы минут десять разглядываем друг друга, как два придурка, а потом, не сговариваясь, оба идем спать: я — на кровать, зеленоглазый — ко мне в ноги.

Когда просыпаюсь в очередной раз, за окном уже вовсю светит солнце, обещая шикарную погоду, а из глубины квартиры доносятся звуки скворчащей на плите еды и голоса. Один точно Анькин, а второй, мужской и низкий, по всей видимости, принадлежит ее отцу.

— Нюся, ты бы разбудила парня, опоздаете! — бурчит он.

— Да пусть поспит, па. — Бренча посудой, Аня суетится по кухне. — Омлет все равно пока не готов.

Как по команде, в желудке начинает бурлить. Принюхиваясь к божественному аромату жареных яиц, моментально вскакиваю на ноги, натягиваю принесенную Аней футболку и, продолжая прислушиваться к голосам, заправляю кровать.

— Уверена, что вам стоит ехать? Далеко же, — обеспокоенно интересуется мужчина. Что там Аня говорила об апатии? На мой взгляд, голос ее отца вполне себе живой и эмоциональный.

— Вдруг поможет? — с надеждой отзывается Пуговица. Мне порой начинает казаться, что Румянцева верит в меня даже больше, чем я сам.

— После того, что ты мне рассказала, — хмыкает глава семьи, — я, честно говоря, сомневаюсь. Соколик твой знает?

— Папа! — возмущается Аня. — У каждого человека свои тараканы в голове. Быть может, Илюша любит свою бабку именно такой.

— Не спорю. — Глава семьи прокашливается. — И все же на твоем месте я бы парнишку подготовил.

— Доброе утро! — Решив, что сидеть и подслушивать глупо, бодро вхожу в маленькую кухню, где едва помещаются стол, плита и холодильник.

— Ну, здравствуй, Илюша! Восемнадцать лет, студент филфака и отменный баянист, — иронизирует Анин отец и медленно поднимается с табуретки, заодно подозрительно оглядывая меня с ног до головы. — Дерешься хорошо?

— Кто? Я? — Вопрос здоровяка сбивает с толку. Все же фотографии сильно искажают реальность: Румянцева я представлял себе на пять-шесть размеров меньше.

— А бегаешь быстро? — чем дальше в лес, тем голоднее волки. Никак не пойму, чего он добивается.

— Не знаю, — хмурюсь в попытках уловить логику. — Наверно, смотря от кого убегать.

— От Артура, вестимо! — гогочет мужик. — Анька, ты смерти своему гостю хочешь? Нафига царевскую футболку ему отдала?

— Па, не пугай парня. Да и футболка твоя, приглядись! — Пуговица стыдливо кусает губы. — Доброе утро, Илья! Это мой отец, Роман Степанович. Папа, это Илья.

— Для своих — дядя Рома. — Румянцев протягивает руку и крепко сжимает мою.

— А я свой?

— Ну, ежели Хвост за своего принял, да и дочь не постеснялась со мной познакомить, выходит, свой.

— Папа, — краснея, мотает головой Аня и разливает по огромным чашкам чай.

С наспех собранными на макушке волосами и в коротких шортиках с забавными кошачьими мордочками она выглядит такой домашней и уютной, что я не могу отвести от неё взгляд. На ее лице ни грамма косметики, в словах нет ни намека на притворство. Как заправская повариха, Аня ловко раскладывает по тарелкам омлет и украшает его кусочками свежих овощей. Ничего особенного, обычные огурцы и помидоры, но я понимаю, что старается она для меня.

— Это, конечно, не греческий со шпинатом, — игриво подмигивает, подтверждая мои догадки, — но тоже вкусно.

— Не сомневаюсь. — Приходит моя очередь смущаться.

— Тогда садись за стол, — хихикает Аня, стреляя глазками. — Остынет.

Киваю и, не переставая смотреть на Румянцеву, ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время встречаю девушку, рядом с которой хочется не только засыпать, но и просыпаться. — Чего смеешься? — в шутку пихает меня она и садится рядом.

— Да так, — отмахиваюсь от расспросов и беру в руки вилку. Да и как признаться, что возомнил себя этаким ловеласом. Дряхловский Дон Жуан, ё-моё!

Ловлю на себе задумчивый взгляд Романа Степановича и приступаю к своей порции горячего омлета.

***

— Аня, деньги взяла?

Дядя Рома подпирает собой шкаф в прихожей и с волнением наблюдает, как мы с Аней натягиваем уличную обувь.

— Конечно, пап! — закатывает глазки Пуговица.

— Мобильный? — не обращает внимания дядя Рома. Он прежде всего отец, и что бы Аня ни говорила о его депрессии, совершенно точно не находит себе места из-за этой нашей поездки в Дряхлово.

— Обязательно! — бурчит мелкая, усердно шнуруя кроссовки.

— Термос с чаем? — хмурится Анин отец.

— На месте! — чеканит Аня.

— Бутерброды?

— Илюха их уже все слопал! — Она на мгновение отрывается от кроссовок и пожимает плечами — так искренне, что я начинаю сомневаться сам в себе.

— Да? — пищу жалко, а у самого глаза на лоб лезут.

— Опять не помнишь? — Аня обречённо вздыхает и, убрав в дальний угол ложку для обуви, поднимается. Смотрит на меня хитро и кусает губы, едва сдерживая рвущийся наружу смех, а потом сдаётся: — Господи, Соколов, дыши! Я пошутила! Побежали, а то опоздаем!

Аня деловито начинает подталкивать меня к выходу, но мощная ладонь дяди Ромы захлопывает дверь прямо перед носом.

— Нюся! — пыхтит он. — Самое важное забыла!

Будто по велению волшебной палочки, в Аниных руках появляется увесистый баллончик аэрозоли. Девчонка хмыкает и явно сомневается: брать или нет.

— Что это? — с интересом вчитываюсь в название. — Репеллент? От комаров?

— И от них тоже, — кивает Румянцев, а потом заговорщически бормочет: — Анька, если что, пшикаешь ведьме в глаза и бежишь. Помнишь, как учил?

— Папа, ну ты чего! — смущается Пуговица, искоса поглядывая на меня, но баллончик всё же берёт.

— Кому в глаза? О чём говорил твой отец? — Я едва поспеваю за Аней. Она с лёгкостью перепрыгивает через ступеньки и старается не смотреть на меня, а я чувствую неладное.

— Не бери в голову. — Аня пулей вылетает на улицу и с нескрываемым удовольствием втягивает носом по-утреннему прохладный воздух, а потом метеором срывается с места: — Илюша, шевели булками! До автостанции километра два!

На часах начало седьмого утра. Сонные прохожие понуро бредут на работу и иным своим каким-то не особо радостным делам. Город проснулся, но с удовольствием подремал бы ещё чуток. И даже по-летнему яркое и тёплое солнце никого не трогает и остаётся незамеченным — всеми, кроме Ани. Она напоминает мне стрекозу: такая же шустрая, яркая и неугомонная. Её ресницы играют на солнышке ничуть не хуже полупрозрачных крылышек насекомого, а любопытный взгляд подмечает всё вокруг.

— Смотри, как красиво отражается в луже клён!

— А это облако? Согласись, оно напоминает белого медвежонка.

— Вон в той булочной на углу самые вкусные круассаны с апельсиновым джемом.

— А в этом доме не так давно была стекольная мастерская. Да-да, её держал прадед нынешнего мэра. Ох, какие там выдували вазы! У папы сохранилась одна — глаз не отвести!

За разговорами мы незаметно доходим до автостанции. Купив билеты, почти бежим к четвёртой платформе, от которой вот-вот должен отправиться наш автобус, и лишь заняв положенные нам места на галёрке, выдыхаем. Аня копается в рюкзаке и что-то быстро набирает в мобильном, а я, откинув назад голову, сладко зеваю.

— Всё! — щебечет Румянцева. — Лариску, нашу дотошную старосту, предупредила, теперь могу весь день гулять с чистой совестью. А ты чего зеваешь? Не выспался? Хвост мешал?

— Всё нормально, просто ненавижу рано вставать. — Поворачиваюсь к очаровательной егозе и мечтательно рассуждаю. — Уверен, в прошлой жизни, точнее, просто в прошлом, я дрых, как слон: ложился в двенадцать-час и спал часов до одиннадцати.

— Это вряд ли! — хихикает Румянцева, разглядывая меня без зазрения совести. Я уже привык, что девушки тащатся от моей внешности, но Анька смотрит иначе: она словно заглядывает под кожу, в самую душу.

— Почему? — Порой становится страшно, что однажды Пуговица меня увидит и разочаруется. Мне отчего-то кажется, что ангелом во плоти я никогда не был.

— У меня бабуля живёт в деревне наподобие твоего Дряхлова. — Чертовски заразительно улыбаясь, Аня, как и я, откидывается на спинку сиденья. — Я провожу у неё целое лето. И знаешь, Илюш, с четырёх утра там все на ногах: петухи орут, коровы ждут, когда их подоят, да и вообще дел в деревне много — спать некогда.

— А у меня там, в Дряхлово, и коровы, и петухи есть? — Нос непроизвольно морщится от отвращения. Это насмешка судьбы, не иначе: всё, что связано с моим прошлым, мне до жути неприятно.

— Нет, — спешит с ответом Аня и тут же отворачивается к окну. — Уже нет.

— Уже?

— Раньше, наверно, были. Я не знаю.

Румянцева отчаянно теребит лямку своего рюкзака. Всё она знает, но почему-то молчит.

— Расскажи мне! — не прошу — требую.

Аня, как карась на крючке, беспомощно открывает рот.

— Илюш, твоя бабушка… — начинает она робко, но тут же замолкает.

— Что с ней? — Терпеть не могу, когда каждое слово приходится вытаскивать клещами. Неужели непонятно, что я схожу с ума от неизвестности?

— Ничего, — мотает головой, прячась от меня за копной густых волос. — Не важно. Сам всё увидишь.

— Ань… — Беру её за руку, маленькую, хрупкую, и даже на мгновение забываю, о чём хотел спросить. Чувствую, как Пуговица волнуется, как дрожат её тонкие пальчики в моей хватке, и всё же стою на своём: — Так не делается, Ань. Произнесла «А» — говори «Б».

— Ладно, — почти шепчет она. — Скажем так, в последнее время твоя бабушка сама не своя — немного, самую малость. Ей не до живности, понимаешь?

Ни черта я не понимаю!

— Она что, сумасшедшая?

— Нет! — резко вскрикивает Румянцева. — Просто старенькая и доверчивая! Немного забывчивая, подслеповатая. Ей просто трудно одной, вот и всё.

— И поэтому ты везёшь с собой баллончик с репеллентом?

— Илья, прошу, давай не будем сейчас об этом, ладно? Мы скоро приедем, и ты сделаешь свои выводы сам.

Киваю. Бог с ней! Да и, в конце концов, родственников не выбирают. Глухая, слепая, одинокая — какая разница? Другой бабушки у меня всё равно нет.

Пока автобус медленно тащится по разбитому асфальту, мы болтаем ни о чём. Былая неловкость незаметно растворяется в нашем смехе, а лёгкость, что воцаряется на душе рядом с Аней, позволяет не думать о насущном. Между тем «пазик» тормозит среди ёлок, а водитель лениво объявляет «Дряхлово». Не обращая внимания на пейзаж, мы, до одури уставшие трястись по ухабам, с радостью вываливаемся на свободу. Оглядываюсь по сторонам — ничего особенного. Серое полотно трассы по бокам огорожено высоченной лесополосой, а погнутый с краю указатель «Дряхлово» совершенно верно описывает местность: покосившаяся остановка, вместо скамейки на покрышки навалены корявые доски. И это я молчу о запахе! Создаётся ощущение, будто на облупленной стене павильона висит табличка: «Туалет. Вход свободный»

— Н-да, — поджимаю губы. — Приехали.

От былой радости не остаётся и следа, а суровая реальность бьёт под дых: вот она, моя жизнь!

— Да не обращай внимания! — Румянцева дёргает меня за рукав. Её как будто ничуть не пугает разруха вокруг.

— Будь пчелой, а не мухой! — подбадривает звонко и зовёт за собой в сторону леса.

— В каком смысле?

Между старыми раскидистыми елями замечаю протоптанную дорожку.

— Пчёлы даже на свалке найдут ароматный нектар, — делится со мной прописной истиной Пуговица и смело шагает в чащу.

— Ну а мухи?

— Мухи? Эти на огромном поле роз обязательно отыщут нечистоты. Поэтому по жизни нужно быть пчёлами, тогда и мир твой заиграет красками!

Не успевает она закончить фразу, как из мрачного пролеска мы попадаем в настоящую сказку. Огромные поля, простирающиеся до горизонта, усыпаны ярко-жёлтыми цветами, а начавший переодеваться в осенние краски лес бордово-рыжими всполохами создаёт ощущение нереальности.

— Вот это да! — не верю своим глазам. — Что это?

Рукой обвожу цветущие дали.

— Сорняк, — смеётся девчонка. — Участковый сказал, что уже лет пять здесь ничего не выращивают, вот топинамбур сам и разросся.

— Неописуемая красота! — зачарованно смотрю по сторонам.

— Ага! — Румянцева поправляет рюкзак за спиной и спешит вперёд по грунтовой дорожке вдоль солнечных полей.

— Всё! — кричу вдогонку, а сам не перестаю улыбаться. — Отныне я пчела! Ж-ж-ж!

Мы снова смеёмся — громко, от души. Я, как дурак, бегаю за Румянцевой, изображая пчелу, принявшую девчонку за аппетитный цветок, а Аня, хохоча, удирает и звонко взвизгивает, когда я всё же её догоняю и, приподняв в воздух, делаю вид, что забираю с собой в улей.

Животы болят от смеха. Нос щекочут мягкие пряди Анютиных волос, разлетающиеся на ветру в разные стороны, а чарующий цветочный аромат дурманит сознание. И поля топинамбура здесь ни при чём. Меня ведёт от близости этой неугомонной девчонки, от звука её голоса, нежных изгибов шеи, щёк, пылающих румянцем. Анька смотрит на меня широко распахнутыми глазищами какого-то нереального небесно-бирюзового цвета и качает головой. Она всё понимает, но, однажды обжёгшись на молоке, теперь дует на воду.

— Мы пришли! — Запыхавшись от бега, она тяжело дышит и просит вернуть её на землю.

Покорно выпускаю из рук своё завораживающее счастье и клянусь самому себе всё вспомнить, дабы призраки прошлого больше никогда не вставали между нами.

— И какой из домов мой? — Как бы я ни кичился своей смелостью и ни старался замечать только хорошее, голос сипит при виде захудалой деревушки с покосившимися и почерневшими от времени домами.

— Погоди! Сейчас соображу! — Румянцева с важным выражением лица вглядывается в даль, пытаясь среди однотипных избушек отыскать мою.

— В прошлый раз мы спустились по тропинке и свернули налево. Или направо? Нет, точно, налево! — бормочет Аня, вспоминая, а потом берёт меня за руку. — Твой дом во-он у той берёзы. Идём!

Наверно, я просто представлял свою жизнь иначе. Там, в больнице, пока ещё не знал, кто я и откуда, я много фантазировал. Но все мои мечты вдребезги разлетелись от столкновения с суровой действительностью. Я могу сколько угодно притворяться пчелой, но что делать, если по воле судьбы родился мухой?

— Илюш… — Аня дёргает меня за руку, всё сильнее сжимая мою ладонь хрупкими пальчиками. — Если хочешь, уедем! Только скажи, ладно?

Киваю. Уехать? Навсегда и никогда не возвращаться, перевернуть страницу и жить дальше — единственное, что приходит в голову. Но я обязан всё вспомнить. Да и сердце неприятно щемит от жалости к бабке, которая осталась совсем одна в этой дыре.

Не проронив ни слова, мы подходим к ветхой калитке. За ней — деревянная избушка с небольшими окнами, наглухо задёрнутыми шторами. Маленький палисадник безобразно зарос травой: ни цветов, ни намёка на уют. Да и вообще всё вокруг неухоженное, какое-то заброшенное, словно нежилое. Какого чёрта, спрашивается, я здесь делал все эти годы?! На гармошке играл? Становится не на шутку стыдно перед Пуговицей за самого себя. Ну, правда, я мужик или кто? Забор поправить, калитку ржавую покрасить — большого ума не надо…

Пока я краснею как девочка, Аня ловко поворачивает засов, подбегает к окну и бойко стучит:

— Клавдия Ивановна, вы дома?

Но в ответ тишина. Лишь комариный писк да шум ветра.

— Клавдия Ивановна! — Голос девчонки дрожит от волнения. — Это я, Аня. Я привезла вашего внука.

И снова безуспешно.

— Может, по грибы ушла, — Румянцева неуверенно оглядывается по сторонам и отходит обратно к калитке. — Подождём?

— Подождём. — Продолжаю с досадой осматривать владения, а потом беру Аньку под локоть и тащу к крыльцу. — Только внутри. В конце концов, это и мой дом тоже.

Да, гнилой, неухоженный, бедный, но разве не я, здоровый лоб, в ответе за всю эту разруху?

Дверь не заперта. По скрипучим половицам медленно бредём через сени. Вокруг темно и пахнет сыростью. Чтобы попасть внутрь дома, приходится изрядно наклониться — так низко расположен косяк. Впрочем, убранство избы, мало чем отличаясь от сеней, лишь прибавляет отчаяния.

Вокруг беспорядок: узкие подоконники усыпаны дохлыми мухами, стол завален немытой посудой, пол такой грязный, что хоть сейчас картошку сажай — земли хватит! А ещё запах — сладковатый, даже приторный, с тошнотворными нотками чего-то скисшего или забродившего. Но самое страшное то, что всё это видит Анька…

Вон, стоит вся побелевшая, испуганно смотрит в одну точку и почти не дышит.

— Прости, — шепчу сдавленно. Меня тошнит не столько от беспорядка, сколько от самого себя! Неудивительно, что бабка за мной не приехала. На черта ей такой лоботряс-бездельник, как я?!

— Давай уйдём, — предлагаю, отчаянно сжимая Анину ладонь в своей. — Я провожу тебя до остановки, а сам вернусь — помогу старушке здесь всё убрать.

Но Анюта настолько шокирована увиденным, что продолжает молчать, лишь изредка хватая раскрытым ртом зловонный воздух.

— Ты права! Это всё ужасно! — Подхожу к окну и распахиваю шторы, впуская в дом солнечный свет, а затем открываю форточки, чтобы устроить сквозняк. — Поверь, я ни в коем разе не снимаю с себя ответственности. Это моя вина́, что дом пришёл в такой упадок. Не молчи, прошу!

— Илюш… — едва слышно бормочет Пуговица, продолжая таращиться в сторону печи — старой, белёной, с чёрными следами сажи вдоль засаленной заслонки и кучей хлама на лежанке.

Острый подбородок Ани дрожит, а глаза преисполнены ужасом. Уверен, она не слышала ни единого моего слова.

— Долбаный баянист! — горланю на всю избу. — Я всё исправлю, ладно! Только не надо так! Не молчи!

И снова мимо. Румянцева как вкопанная стоит на месте, не издавая ни звука. Слежу за направлением её взгляда и сам каменею подобно статуе: в углу, возле печи, из-под накрытой старым ковром лавки торчат две руки — точнее, только кисти рук в медицинских перчатках. Распухшие. Отёкшие. И насмешливо покачиваются из стороны в сторону.

— Чертовщина какая-то! — сердце ухает в пятки, а на ум приходит только одно: — Анька, репеллент доставай!

Румянцева вздрагивает и начинает судорожно копаться в рюкзаке, а затем протягивает мне баллончик. Смахиваю испарину со лба и, вытянув перед собой аэрозоль, медленно иду в сторону шевелящихся конечностей. Сладковатый запах гнили рисует в воображении нечто отвратное и невольно отсылает фантазию к фильмам ужасов. Пуговица прячется за моей спиной, с опаской выглядывая через плечо. Ей боязно. Чувствую, как она дрожит всем телом. Да что там — я сам исхожу на сироп от страха. И всё же иду.

Палец в боевой готовности прижимает клапан, дыхание сбито, а глаза, того и гляди, выскочат из орбит.

Шаг… Второй… Третий… Резиновые ладошки продолжают трепыхаться в такт нашим с Румянцевой движениям и лёгкому осеннему ветерку.

— Погоди! — останавливает меня Аня, до боли стискивая моё плечо. — Клавдия Ивановна, это вы? Вам плохо?

К горлу подкатывает тошнота: я совершенно точно не готов увидеть бабушку там, под лавкой. Голова идёт кругом, перед глазами всё плывёт, в ушах начинает шуметь. Вжавшись друг в друга и так и не дождавшись ответа, мы продолжаем на цыпочках подбираться ближе, как вдруг грубый, прокуренный голос со спины внезапным рыком лишает рассудка:

— Отошли от Мухтара! Стрелять буду!

Что происходит дальше, не описать словами. Мы с Аней пытаемся обернуться на голос, но наши ноги путаются в разваленных на полу рыболовных сетях. Те тянут за собой какие-то жестяные банки, черенки от лопат, удочки и прочий хлам. Пока мы с размаху летим на пол, палец непроизвольно жмёт на клапан аэрозоли, отчего всё вокруг заполняется едкой субстанцией, от которой дерёт горло и щиплет в глазах. А некто, напугавший нас в столь неподходящий момент, начинает верещать, как недорезанный поросёнок, ругаясь при этом отборным матом.

— Клавдия Ивановна! — Первой приходит в себя Румянцева и, растирая ушибленную ягодицу, спешит на помощь старушке. — Господи, Илья! Ты в глаза ей попал! Скорее! Воды!

Бабка шипит, проклиная нас до седьмого колена, и беспрестанно воет.

— Ироды! Да что ж вы натворили, окаянные?! Вот я вас!

— Тише, Клавдия Ивановна! Тише! Это я, Аня. А там Илья, ваш внук! — Анька снова роется в рюкзаке и достаёт влажные салфетки, а потом аккуратно начинает промокать ими лицо бабки. — Илюша, не сиди! Воду неси!

С грехом пополам выпутываюсь из сетей и начинаю кружить по избе, но не нахожу даже намёка на воду. Крана нет. В умывальнике — ни капли. Да и бабуля не особо рвётся помогать, продолжая завывать на всю округу и размахивать клюкой, из которой, видимо, и собиралась по нам стрелять.

— Вернулся, значит, чёрт заблудший! Что, не смог без бабки и месяца прожить? Прокутил последнее в своём городу? А гонору-то было!

Старушка продолжает постанывать и никак не может открыть глаза: это надо же мне было попасть в самое яблочко!

— Илья! Нужна вода! — напоминает о насущном Аня. — Клавдия Ивановна, потерпите ещё немного. Сейчас глаза промоем, и всё пройдёт!

Сказать легко, но найти воду в этом хаосе куда сложнее, чем отыскать оазис в Сахаре. Единственное, под обеденным столом замечаю трехлитровую банку с мутноватым содержимым. Недолго думая, хватаю находку и, откупорив крышку, принюхиваюсь: вроде, ничем не пахнет. Впрочем, в этом притоне вони поди разбери!

Стягиваю с печки полотенце из вафельной ткани и, обильно смочив его в жидкости, отдаю Румянцевой.

— Что это? — Анька морщит нос, но страдания Клавдии Ивановны не оставляют ей выбора. Румянцева прикладывает влажную ткань к воспалённым глазам старушки, и та — о, чудо! — мгновенно замолкает и ведёт носом, как кот на валерьянку.

— Вот и хорошо! — приговаривает Аня, пока я рву на себе волосы. Какого черта вообще происходит?! Память упорно не желает возвращаться, зато я отчётливо ощущаю, как начинает ехать собственная крыша.

— Ты ж моя милая! Ты ж моя хорошая! — Голос старушки вмиг становится мягким и обманчиво ласковым. Она, как Яга, сказками-прибаутками располагает к себе девчонку, чтобы в нужный момент сожрать. Да что же за мысли в моей башке такие?! Это всё дурманящий сознание запах и по-прежнему трясущиеся в углу кисти рук.

— Подай, родненькая, мне всю баночку, — напевает бабуля. — Сейчас баба Клава быстро на ноги-то встанет.

Аня с готовностью передаёт мутную взвесь пострадавшей, а я жадно вглядываюсь в черты старушки: ничего не екает, не колышется в сердце. А между тем, приложившись морщинистыми губами к краю банки, бабка, причмокивая от удовольствия, выпивает добрую половину непонятной жижи.

— Может, я чистой воды принесу? — Смотреть на это безобразие нет никаких сил. — Есть здесь колодец или скважина?

— Есть, милок, все есть, — облизывается бабуля. — Ещё глоточек, и всё покажу.

— Как бы вам не отравиться, — встревоженно суетится рядом Аня. — Вода старая какая-то, мутная.

— Так это и не вода, красавица! — хихикает бабушка и наконец открывает глаза.

Они у неё голубые-голубые, как небо в солнечный день, и, чего греха таить, добрые. Правда, видит она, сразу понятно, плохо, очень плохо. Седые волосы убраны под косынку, а ветхие лохмотья прикрыты передником в разноцветный горох. Сама старушка маленькая и щуплая, но при этом весьма крепко стоит на своих двоих. Чувствуется, что клюка ей так, для вида да, чтобы дворовых псов гонять.

— Это ж «Мухтарушка». — Бабуля с непередаваемой нежностью поглаживает банку. — Настойка из мухомора! Ох, и хороша! Не хочешь отведать?

— Н-нет, — бормочет Румянцева и начинает вырывать из дряблых рук старушки посудину с отравой. — И вам это пить нельзя! Это же яд!

— Яд — это у Вальки в продуктовом колбаса прошлогодняя, а у меня всё своё, натуральное! — Это только с виду бабуля — божий одуванчик, а за настойку держится так, что банка, того и гляди, лопнет. — От всех хворей помогает! И давление понижает, и боль в спине унимает, а как зрение проясняет, так ни один доктор не поможет! У меня ж пятно на левом глазу. Уж как два года ничего им не вижу. Фельдшер меня одно время всё в город посылала, мол, окромя операции ничего мне не поможет. Ну-ну! Я как «Мухтарки» своей хлебну, так и вижу всё, в красках! Да я нашу деревню такой даже в ваши годы не видывала! А уж про настроение и вообще молчу: все мысли печальные как рукой снимает.

— А точно из мухоморов-то? — так, на всякий случай уточняю, краем глаза на перчатки поглядывая.

— А як же, милок! — лебезит старушка и клюкой в сторону лавки тычет: — Вон, новая партия поспевает. Родимая уже поднялась. Как перчатки сдуются, так и готово будет.

— Так там брага, что ли? — Меня пробивает на истерический хохот: и как я сам не догадался?

— Сам ты «брага»! — огрызается старушка. — Это лекарство, дурная твоя голова. Ни грамма алкоголя!

— Да тут и алкоголь не нужен! — вскидывает руками Пуговица. — Это же мухоморы! Верная смерть!

— А вы кто такие? — В мозгу старушки снова перемыкает. — Вас Петрович прислал? Из Хрестунов? А я думаю, чего это он петухом ходит: то рыбы мне притащит, то сети свои на хранение. Вы старому хрычу так и передайте, что от его геморроя только топор поможет. Нечего на чужой «Мухтарчик» пасть разевать!

— Бабушка! — Нервный смех сменяется жгучей болью за грудиной. — Это же я, Илья, внук твой!

— Илюша? Где Илюша? Вернулся? Приехал, мой мальчик! — вертит головой старушка, в упор не замечая меня. — Что ж вы, ироды, надо мной, над старой, потешаетесь? Знаете, как сердечко-то тоскует, и давай по святому бить! Да где ж вас таких только делают?! А ну, вон пошли из моего дома! А не то я вас щас!

Ни черта не видя, бабка начинает со всей дури махать клюкой, как бейсбольной битой. Хватаю Аньку в охапку и выдёргиваю её, ошарашенную, на улицу. Чёрт с ней, правдой, нам бы живыми остаться!