Глава 10 · Лиам

– Я склоняюсь к Люси.

– У Люси такое же выражение лица, как у ребенка, которому предложили шпинат вместо шоколадки.

– Зато у нее идеальная техника.

– И ноль артистизма.

– Хорошо, – тяжело вздыхаю, пытаясь сохранять контроль. Я заслужил вредность Аннабель. – Как насчет Пенни?

– У нее нога так же далека от прямого угла, как и мое колено от здорового состояния.

– Это исправимо.

– Да, если она будет тренироваться день и ночь несколько лет. Сколько ей? Двадцать семь? Это нужно было исправить, когда ей было десять.

Я хлопаю по сцене и издаю рычание.

– Аннабель, черт возьми, хватит!

– О, правда? Кажется, тебя тоже просили остановиться, когда ты методично доводил до слез мою сестру. – Она сверкает на меня своими зелеными глазами.

Мои плечи опускаются.

– Я извинился. Прости, что не управляю временем и не могу вернуться в тот день, чтобы захлопнуть себе рот. Я уже сказал это. Либо мы живем с этим дальше, принимая то, что я облажался, либо…

– Либо? – спрашивает она, возвращая внимание к сцене.

Я пригласил Аннабель помочь мне с отбором на главную роль в моем благотворительном спектакле. Каждый год Расселы спонсирует это мероприятие в Королевском театре, давая возможность не только привилегированным людям прикоснуться к искусству. Бабушка начала этим заниматься еще в первый год брака с дедушкой, и вот уже много лет она руководит этим мероприятием. Я, имея образование в области балетного искусства, работаю балетмейстером в некоторых постановках. С каждым годом у меня все меньше времени на это, потому что дедушка перетягивает мое внимание на свою сторону. Даже сегодня, после репетиции, я помчусь на собрание директоров Russel Engine.

В октябре, когда часы пробьют полночь и мне исполнится ровно двадцать девять лет, моя карета превратится в тыкву. Если серьезно, то я стану директором одного из подразделений, возьму полный контроль над частью наших земель, получу доступ к остальной части трастового фонда… И все это произойдет, если я положу на фамильный стол красную папку с золотым тиснением, в которой будет досье моей будущей драгоценной жены. А через год, когда мне исполнится тридцать, прогремит свадьба, и я стану генеральным директором Russel Engine.

Мог бы я отказаться от всего этого и просто плыть по течению? Нет. Да и не хочу, вопреки моей неприязни ко всему, что связано с моим миром. Мне не сложно взять на себя ответственность, ношу и работу, которую выполняли все мужчины Рассел из поколения в поколение. Я трудолюбив, умен и имею лидерские качества. Очень скромно, знаю. Но это факт, меня так воспитали.

Мне известно, что я справлюсь с бизнесом и всем, что прилагается к моей фамилии… Кроме светских раутов, парада лицемерия и жены… которую я, черт возьми, не буду любить, и которая будет рядом со мной на всех этих шоу для общественности, устраиваемых под видом «королевского тура». Я уверен, что, несмотря на железный характер дедушки, его жизнь была бы не такой яркой и сносной без бабушки. И я хочу того же. Потому что если посмотреть на отца… то он мертв. Мама не делает его дни под гнетом ответственности и обязательств хоть немного терпимее. Я боюсь повторения их истории. Ведь я не папа. Мне не удастся быть таким же спокойным и безразличным, как рыба в аквариуме.

– Лиам? – Аннабель вырывает меня из тяжелых мыслей.

– Прости… Я задумался. – Устало потираю лицо. Последние ночи, как и всегда, были бессонными.

Аннабель опирается ладонями на сцену и поворачивает ко мне голову.

– Я знаю, что тебе непросто. Мне правда жаль, что твоя жизнь не такая, как у всех, даже несмотря на то, что ты можешь иметь почти все в этом мире.

Это и правда забавно. Я могу иметь так много, но по сути не имею ничего, что делает меня счастливым.

Аннабель замолкает на мгновение, а потом поглаживает меня по спине.

– Однако как бы я тебя не любила, ты…

– Должен отпустить Рору, знаю, – выдыхаю я.

Аннабель поджимает губы, задумываясь.

– И дело не в том, что я переживаю за нее. Дело в том, что я волнуюсь за вас обоих. Меня убивает, что ты несчастлив.

Я складываю руки на груди, смотря в одну точку на сцене.

– Я в порядке.

– С каких пор ты врешь мне?

Этот вопрос повисает между нами, пока мы оба осознаем, что я вру Аннабель с того момента, как встретился с Авророй четыре года назад. Полагаю, друг из меня просто отвратительный.

– Согласна. Этот вопрос риторический. Однако я никогда не обижалась на тебя за то, что ты скрывал, что… у вас с Ророй что-то было. Это ваши отношения, мне там не место. Однако я обижаюсь, когда мой друг расстроен, но утверждает обратное.

– Ты никогда не была против, что… Ну, против нас? Хотя «нас» никогда не было, – хмыкаю я.

Аннабель покусывает щеку. Она делает это столько, сколько я ее знаю. Аврора же постоянно теребит свои рукава или все, что попадется ей под руку.

– Вы так похожи, но такие разные, – размышляю я вслух.

– В этом вся и прелесть. Представь, если бы Рора была такой же, как я. Наш дом утонул бы в слезах. А если бы я была, как Рора, то мы, наверное, уже были бы в тюрьме.

Я фыркаю от смеха, и Аннабель тоже улыбается.

– Вам бы пошел оранжевый.

– Ох, заткнись, – она щипает меня за плечо. – Но, возвращаясь к твоему вопросу: признаюсь, я переживала за Рору и не одобряла ее симпатию. Так же, как и не одобряла твою… что бы ты там ни чувствовал. Я злилась на тебя, потому что…

– Я изначально знал, что это обречено на провал.

Аннабель кивает.

– Я не лезла к вам, но всегда боялась, что мой лучший друг, который мне очень дорог, разобьет сердце моей замечательной сестре. Это сложно принять.

– Я не думаю, что разбил ей сердце. Обидел? Да. Разочаровал? Тоже да. Но… она не могла любить меня. У нас было и есть ненормальное притяжение, но любовь? Не думаю.

Аннабель издает горький смех.

– Вы с ней такие глупые, боже. И до ужаса упертые.

– И что это должно означать?

– То, что тебе пора научиться распознавать сигналы и либо сделать ее своей, несмотря ни на что, либо отстать от нее и… от своего сердца.

Я хочу ответить, что быть со мной для Роры все равно, что отправиться в колонию строгого режима, но Аннабель подтягивается на руках и залезает на сцену.

– Люси! – окликает она одну из балерин. – Остановись.

Люси останавливается, устало проводит рукой по светлым волосам, собранным в пучок, и подходит к Аннабель.

– Посмотри в зал, что ты видишь?

– Хм… Пустоту? Здесь же никого нет.

Аннабель встает за Люси, приподнимает ее голову чуть выше за подбородок и с силой расправляет ее плечи, отчего та кривится.

– Подбери таз, – строго произносит Аннабель, упирая колено в поясницу Люси. За несколько лет работы она выработала командный голос. – Сейчас твой зад оттопырен. А теперь скажи мне, кого ты больше всего любишь?

Люси хмурится.

– Маму.

– Отлично. Тогда ты представляешь, что в этом пустом зале сидит мама. Она твоя точка опоры и силы. Ты смотришь на нее и никогда не теряешь. С каким лицом ты обычно смотришь на маму? Какие чувства ты к ней испытываешь?

– Разные… Любовь, нежность, умиротворение. Иногда злость, ведь она часто звонит и напоминает мне, чтобы я носила шапку. – Мы все фыркаем от смеха. – Мне что, пять лет?

Я вижу, как Аннабель улыбается за ее спиной и продолжает:

– Отлично. Вот все эти эмоции я хочу видеть на твоем лице. Злость тоже. Смотри в зал, видь маму и вспоминай о шапке.

Хихикнув, Люси кивает.

Аннабель возвращается ко мне и снова обращается ко всем танцовщицам:

– И ради бога, перестаньте раздевать глазами своего балетмейстера. Он занят.

Я закашливаюсь и так хочу спросить: «Кем?».

***

Конференц-зал Russel Engine – это воплощение утонченного богатства и неукротимой власти. Просторное помещение с высокими потолками, с которых свисают массивные люстры. Стены, обшитые темным деревом редких пород, сверкающие в мягком свете настенных бра. На них висят картины, изображающие сцены из истории автомобилестроения и технического прогресса.

В центре зала стоит длинный овальный стол с поверхностью из черного гранита, на которой отражаются отблески света. По обе стороны от него сидят директора, удобно устроившись в кожаных креслах глубокого бордового цвета с подлокотниками из отполированного дерева, подчеркивающими элитарность присутствующих.

На одном конце стола, в главенствующем кресле с гербовым тиснением на спинке, занимает место дедушка – воплощение достоинства и уверенности. По его правую руку – отец, следующий глава многомиллиардной корпорации. По левую – я – артерия, которая свидетельствует о будущем компании. О том, что она будет процветать, как минимум, не одно поколение. Если, конечно, я не облажаюсь.

Тяжелый вздох.

Взгляд Аарона Рассела скользит по лицам собравшихся, словно оценивая их решимость и преданность делу.

Тишину нарушает лишь тихий гул кондиционеров и мерное тиканье массивных напольных часов в углу зала.

Дедушка кивает своему секретарю Кемдену, мужчине лет сорока, и тот раскладывает перед нами отчеты. Он, как и многие люди, работающие на нашу семью, получил свою должность… по наследству? Это звучит странно, но так и есть. Каждый человек, будь то секретарь в Russel Engine или горничная в любом из наших домов, работает на нас годами, десятилетиями, а затем с вероятностью в восемнадцать процентов их должность занимает кто-то из родственников. Мы даем им работу, они нам верность и конфиденциальность. Они уверены в завтрашнем дне, в своем достатке и крыше над головой, а мы – что наши разговоры не окажутся на первой полосе газет.

– Давайте начнем, – произносит дедушка глубоким голосом, словно кинжалом прорезая густой воздух.

Я бросаю на него взгляд, а он уже смотрит на меня взглядом «докажи всем, что ты готов». Этот взгляд одновременно спокойный, сильный и проницательный, всегда заставляет меня собраться и обдумать каждое слово, прежде чем оно покинет мои губы.

Глаза дедушки такие же, как у меня – темно-серые с примесью синевы. Когда я смотрю на него, мне кажется, что передо мной зеркало, показывающее меня в возрасте семидесяти лет. Если отбросить возрастные изменения и волосы цвета соли с перцем, нас было бы не отличить. Того нельзя сказать обо мне и отце или о нем и дедушке. Папа каким-то образом прошел мимо «черного» гена нашей семьи, родившись с русыми волосами и более светлыми глазами.

Один из директоров начинает докладывать о результатах его подразделения, и я опускаю взгляд в бумаги, пытаясь сосредоточиться на цифрах и графиках. Они расплываются перед глазами, потому что мысли не здесь, а в чертовой Бельгии.

С Авророй что-то происходит, она финишировала шестнадцатой в спринте, а в командном заезде и вовсе сошла с дистанции.

Не могу отделаться от мысли, что она не в порядке. Вдруг ей нужна помощь?

От тебя, придурок, ей точно ничего не нужно.

Телефон вибрирует в кармане пиджака, и сердце, кажется, тоже начинает издавать какое-то жужжание. Или тиканье, как у бомбы.

Боже, соберись!

Почему-то я уверен, что это сообщение от Гаса. Он не отвечал мне почти сутки, что неудивительно, учитывая, что ему пишет какой-то больной с незнакомого номера: «Что с ней, черт возьми?», «У тебя нет пяти минут, чтобы ответить?», «Забыл. Это Уильям Рассел», «Просто Лиам».

В свое оправдание скажу, что я находился в каком-то нервном припадке, который может вызвать только Аврора Андерсон.

Я смотрю на дедушку, затем на отца и остальных членов собрания. Все увлечены отчетом за четвертый квартал, кроме меня… Я тянусь к карману с такой осторожностью, как если бы обезвреживал мину.

Август, который просто Гас: *удивленный свист*

Август, который просто Гас: Должен ли я обращаться к тебе в соответствии с титулом в этой переписке? Лорд Рассел? Уильям Рассел? Уильям Аарон Рассел? С цифрой или без? Или просто Лиам? Считаю, мы должны выяснить этот вопрос.

Господи, кажется, Гас – еще одна версия моего друга Нейта.

Я: Просто Лиам.

Август, который просто Гас: Хорошо, Просто Лиам. А теперь шутки в сторону. Я понятия не имею, что происходит с этой женщиной. Она моя головная боль и гордость одновременно. Аврора очень нервная. Не то чтобы она когда-то была спокойной. Каждый раз, когда я спрашиваю, что с ней, она скалится, как будто собирается отгрызть мне конечность. Возможно, я даже слышал рык. Короче, ближе к делу. Ты можешь с ней поговорить?

Я: Если тебя она пожалела и ничего не отгрызла, то со мной такое не пройдет. Аврора вцепится мне в глотку, как только узнает, что я пытаюсь понять, что с ней.

Август, который просто Гас: Абсолютно дикая, скажи?

Я: Еще одно такое слово в ее адрес, и в твою глотку вцеплюсь я.

Август, который просто Гас: *злодейский смех*

Я: Выясни, что с ней. Если Аврора плохо покажет себя в этом сезоне, она будет разбита.

Август, который просто Гас: Я не твой секретарь. Выясни сам. Я не думал, что ты трус, Просто Лиам.

– Уильям.

Я поднимаю голову и обнаруживаю, что на меня смотрит десяток пар глаз.

Дерьмо.

Дедушка стискивает челюсти, это едва заметно, но я вижу. Так же, как и то, что у него слегка дергается бровь. Отец же, как всегда, спокойнее удава.

Я откашливаюсь, убираю телефон и беру в руки бумаги, опуская на них взгляд.

Дедушка возвращается к теме совещания:

– Спасибо за предоставленную информацию, мистер Белтон, ваше подразделение выпол…

– В отчете за четвертый квартал ошибка.

В зале повисает такая тишина, что можно услышать урчание чьего-то живота.

Я только сейчас осознаю, что перебил Аарона Рассела. Никто никогда не делает этого. И под «никогда» я имею в виду даже чертову непринужденную беседу.

Дедушка не злодей, но его уважают настолько, что это иногда граничит со страхом. И я тоже не должен был перебивать его, несмотря на то, что он учил меня кататься на велосипеде. Здесь, в этом зале, мы не родственники.

– Прошу меня извинить.

– Продолжай, Уильям. – Отрезает дедушка, сцепляя руки в замок.

Я снова опускаю взгляд в документы, а затем выпрямляюсь и смотрю на всех взглядом Расселов. Уверенность выбрасывается в мою кровь подобно адреналину. Я ощущаю, как пространство начинает сжиматься, словно требует доказательства того, что я заслуживаю сидеть за этим столом. Все взгляды устремлены на меня, но особенно острыми я чувствую глаза дедушки.

– В разделе о прогнозах роста упущен ключевой параметр, – говорю я на удивление ровно, хотя внутри все кипит. – Процентная корректировка себестоимости за счет новых поставок от азиатских партнеров. Если оставить это как есть, то предполагаемая рентабельность на следующий год будет завышена минимум на четыре процента.

На мгновение я замечаю, как дедушка хмурится, вероятно, оценивая, действительно ли я прав. Он, не меняя позы, слегка поднимает бровь.

Я узнаю этот едва заметный жест – он означает, что я зацепил его интерес.

– Продолжай, – повторяет дедушка, но на этот раз без ледяной отрезанности, скорее с намеком на ожидание.

– Это может показаться незначительным, – продолжаю я, – но если мы учтем это сейчас, мы сможем избежать рисков для инвесторов и не подорвем доверие на рынке. А значит, стабильность наших будущих сделок останется под контролем.

Тишина снова заполняет зал, но теперь она другая. Это не тишина осуждения, а скорее ожидания, когда Аарон Рассел вынесет свой вердикт.

Он молчит, отец наблюдает, и я чувствую, как в воздухе сгущается напряжение.

Дедушка откидывается в кресле, сверля глазами отчет и делает паузу, которая кажется вечностью. Затем он слегка кивает, и я ощущаю, как напряжение медленно отпускает меня.

– Уильям прав, – его голос остается спокойным, но я замечаю едва уловимую нотку одобрения. – Мистер Белтон, впредь проверяйте все до боли в глазах, прежде чем нести мне на стол какую-то ерунду. И внесите изменения в отчет.

Я выдыхаю, но следом говорю. Видимо, сегодня меня прорвало.

– У меня есть еще один вопрос. – Я кручу в руках ручку с выгравированной фамилией Рассел. И это впервые наполняет меня гордостью. Я не бесполезен. Я не позорю свою семью. Я чего-то стою. – Мистер Белтон, вы сказали, что сделка с господином Аоки заморожена. Я так и не понял, почему.

Я удивлен, что мне вообще удалось это услышать. Так еще и проанализировать. Вероятно, все эти годы обучения и развития моей памяти чуть ли не с рождения дали свои плоды.

Мистер Белтон откашливается и нервно поправляет ворот рубашки.

– Мы вели переговоры с Аоки целый год. Он не хотел отдавать под наш завод даже кусок своей японской земли. Потом наметилось потепление, но неделю назад мы получили от него письмо в ответ на наше предложение.

– И что он сказал?

– Цитирую: «Чего-то не хватает, но не знаю чего», – мистер Белтон усмехается. – Я не телепат.

И хреновый директор. Это я оставляю при себе, а вслух говорю:

– Подключите токийских спонсоров, заинтересованных в нас. Если Аоки поймет, что крупные японские компании видят в Russel Engine источник прибыли, это так или иначе повлияет на его мнение.

– Я веду этот проект и сам решу, с кем мне нужно связаться.

Я откидываюсь на спинку кресла и приподнимаю бровь.

– Безусловно. Раз так, единственное, что вам остается – овладеть телепатией. Ваши слова, не мои.

Мистер Белтон краснеет, но не продолжает дискуссию.

Собрание идет своим чередом, но я все еще не смотрю на дедушку. Мои доводы были верны. Я готов поклясться, что был прав. Но во мне возникают сомнения. Не перегнул ли я палку? Должен ли я быть сдержаннее? Или не должен… черт его знает. Я просто сказал то, что думал.

Дедушка заканчивает собрание, и все расходятся, покидая конференц-зал с такой скоростью, как будто здесь сработала пожарная тревога.

– Эндрю, оставь нас, – обращается дедушка к папе.

– Но…

– Я хочу поговорить со своим внуком. Без тебя.

– Он мой сын, – папа редко перечит дедушке, но, видимо, сегодня я удивил даже его безразличную ко всему натуру.

– Которого воспитывал я, – дедушка ударяет кулаком по столу, давая понять, что разговор окончен.

Я бросаю на папу извиняющийся взгляд. Он неплохой человек… просто так вышло. В нашем мире не каждый выживает. Папа просто не смог быть сильным во всех сферах жизни и решил быть безразличным ко всему. Возможно, это его способ не подводить семью и беречь здравомыслие.

С поникшими плечами отец покидает конференц-зал.

– Ты жесток к нему, – говорю я.

– Не защищай его. Он слишком давно перестал проявлять интерес хоть к чему-то, кроме скотча.

– Он не алкоголик, – стискиваю челюсти я. Мне хочется защитить папу. Он не виноват, что женщина, с которой он живет, не может сделать его дни хоть чуть-чуть лучше, а не нагнетать еще больше.

– Нет. Но это не делает ситуацию лучше.

– Ты прекрасно знаешь, почему он такой.

Дедушка откидывается на спинку кресла и складывает руки на груди, ожидая продолжения.

– Потому что ты заставил его жениться на женщине, которая обвила его шею, как змея. Она душит его.

– Он сам выбрал Лорен. Она подходила.

Я вскидываю руки в немом протесте, а затем беру эмоции под контроль и выдыхаю.

– Потому что у него не было выбора. У папы не такой характер, как у тебя, он не будет бороться, он просто примет ситуацию такой, какая она есть. Черт, если бы ему сказали, что его приговорили к смертной казни, он бы тоже согласился.

Дедушка устало потирает лицо. Его кольцо отражает свет, и я бросаю взгляд на свое.

– Мы все готовы принять наш долг, но не все можем с ним справиться. У тебя есть бабушка и…

– Не все крутится вокруг женщин.

Я ухмыляюсь.

– Скажи это бабушке, и готов поспорить, что ты будешь спать на диване.

Дедушка смеется глубоким смехом, отчего морщины на его лице углубляются. Вот об этом я и говорю. Аарон Рассел может быть самым упрямым, строгим и несгибаемым человеком на свете, но от одной мысли, что Елизавета Рассел отправит его спать на диван, он искренне смеется.

– Каждому из нас нужен человек, который делает нашу жизнь лучше. Партнер, а не балласт. Дай папе развод.

На лице дедушки не остается следа от улыбки.

– Я ему не запрещал. Он просто знает, что Расселы не разводятся.

– В девятнадцатом веке, может быть… Но сейчас это абсурдно.

– Тогда пускай примет это решение сам, черт возьми. Приведет мне доводы, аргументы, хоть что-нибудь! – рявкает дедушка.

Я вздыхаю.

– Ты знаешь, что он этого не сделает.

– Тогда пускай и дальше живет с женщиной, которая превратила его в половую тряпку. Мне нечего сказать. Я ценю в людях решимость и стремление к борьбе за… да за все! Нужно бороться за все, если ты считаешь, что это лучший вариант. Главное – уметь это доказать. Эндрю ни разу не сделал этого, а ты споришь со мной по каждому пустяку. Именно поэтому я хочу, чтобы ты занял мое место.

Я качаю головой. Эта тема поднималась уже не раз. Ни за что на свете я не прыгну через голову.

– Это уничтожит папу.

– Даже сейчас ты споришь. Еще раз, Уильям, – дедушка подается вперед, опираясь локтями на стол. – Решимость. Уверенность. Я хочу видеть хоть каплю этого в Эндрю. Пока этого не будет, нам не о чем говорить. Он взрослый мужчина, я дал ему все, что мог. Я дал ему то же, что и тебе. И тем не менее вы до безумия разные. Я люблю его, он мой сын. Но я не вижу в нем человека, который может взять на себя управление хоть чем-то.

– Я не готов.

– Ты будешь. Не сегодня, не завтра, но будешь.

Я замолкаю, обдумывая его слова. А буду ли я? Что если мне попадется человек, с которым я должен буду разделить свою жизнь, и он также уничтожит меня, как отца? Что если я не справлюсь со всем давлением? Что если я не оправдаю ожиданий? И еще тысяча «Что если».

– Дай мне сделку с Аоки.

Дедушка удивленно вскидывает брови.

– Ты хочешь в этом участвовать?

– После одиннадцатого октября я вступлю в должность. Мне так или иначе придется участвовать во всем, что происходит в компании. Эта сделка меня заинтересовала.

Намек на крошечную улыбку появляется на лице дедушки.

– Хорошо, бери.

– Вот так просто? Мне даже не нужно приводить доводы?

Дедушка снова откидывается на спинку кресла и расстегивает пуговицу на пиджаке. Его запонки сверкают, отражая свет.

– Ты доказал все на совещании. Я горжусь тобой.

– Смогу ли я вести этот проект, не появляясь в офисе? В основном переговоры с Аоки проходят через видеоконференции, верно?

– Верно, – он задумывается, постукивая пальцами по блестящей поверхности стола. – Делай, как считаешь нужным, но мы должны убедить Аоки отдать нам землю.

Я киваю и встаю, направляясь к выходу. Дедушка откашливается и окликает меня.

– Уильям?

Я поворачиваюсь к нему.

– Не теряй голову, – мы смотрим друг на друга пару ударов сердца. – Я знаю, что ты брал наш самолет. Бельгия? Кажется, именно там прошла первая гонка сезона. Теперь ты берешь проект, который можно вести дистанционно.

Только сейчас я понимаю, что мое стремление добиться уважения дедушки на этом собрании было продиктовано не только амбициями и желанием доказать свою состоятельность как будущий глава компании.

Это была она. Аврора. Даже через мили и без единого контакта Аврора заставляет меня двигаться вперед. Ее голос в каждой моей мысли и в каждом решении.

Я молчу, потому что мне нечего сказать, ведь дедушка и так знает правду. Единственное, что ему стоит еще узнать, – это что мне снова понадобится самолет.

– Она мой друг. – И мне бы пора, черт возьми, наконец-то вспомнить об этом. – Я улетаю на следующих выходных в Венгрию.

Я не спрашиваю разрешения. Мне не запрещено общаться с Авророй. Всего лишь запрещено ее любить. И я до сих пор не могу понять, кто именно мне это запретил. Я сам или мой долг перед семьей.

– Повторюсь, не теряй голову.

– Не буду.

Это, конечно, сомнительное утверждение, когда речь идет об Андерсон.