Глава 24 · Лиам

Свобода… Всю жизнь я думал, что она для меня недостижима. Родиться в семье герцогов – это родиться с цепью на запястьях, пусть и золотой. С самого детства я знал, что мое будущее расписано наперед: наследовать титул, управлять поместьями, заботиться о сохранении династии. Все это звучит благородно, но на деле – это клетка. Даже когда я стремился быть лучшим, соответствовать ожиданиям, внутри всегда было жгучее желание сорваться, оставить все позади и просто быть собой.

И дело не в том, что я не люблю эту жизнь. Она дала мне многое: образование, комфорт, уважение, возможность помогать другим. Но вместе с этим пришла тяжесть ожиданий, от которых невозможно уклониться. Каждое решение, каждая ошибка – на весах, где мое личное счастье всегда оказывается легче ответственности перед семьей и наследием.

Я привык скрывать свои желания за безупречной маской и никогда не осмеливался поверить, что можно быть собой и при этом сохранить все, что мне дорого. Но, может, все иначе? Может, свобода – это не разрушение, а баланс? Не отказ от обязанностей, а возможность жить так, чтобы долг не подавлял твою сущность.

С Авророй я начинаю верить в это.

– Почему ты выбрал этот фильм? – Аврора, одетая лишь в одну мою рубашку, замирает между гостиной и столовой, не сводя глаз с телевизора.

Я наблюдал за ней последние полчаса, пока она с детским блеском в глазах перебирала ракушки, которые мы нашли на дне моря, когда в обед путешествовали на яхте. Это был невероятный момент. Настоящее зрелище. И дело даже не в красоте природы, а в ней – девушке, для которой косяк рыб или кораллы кажутся сокровищами.

Я наслаждался каждой ее улыбкой и вздохом. Затем любил ее на палубе всеми возможными способами, вбирая в себя каждый стон.

Это была не просто прогулка на яхте, а момент, когда я осознал, что эта девушка наполняет мой мир кислородом и заставляет меня дышать.

– Лиам? – Аврора окликает меня и дотрагивается до своих щек. – У меня что-то на лице? Щеки обгорели, да? Я так и знала, что ты плохо намазал меня солнцезащитным кремом.

Да, я плохо намазал. Потому что сразу поцеловал ее. И одним поцелуем не обошлось.

– Ты устал? – спрашивает она, садясь рядом со мной на диван.

Рубашка приподнимается, оголяя ее бедро и открывая вид на белое кружево, контрастирующее с загорелой кожей. Я подавляю стон. Рядом с ней я превращаюсь в парня, который впервые прочувствовал всю прелесть женского тела. Мой голод по отношению к Авроре неутолим.

– Не устал, просто задумался. – Я обнимаю ее за талию и опускаю ладонь к бедру. – Натали отобрала самые красивые трусики, не так ли?

Аврора коварно усмехается.

– Да. Это главное правило Натали.

Я слукавил, сказав, что у Авроры не будет ни одной вещи. Натали была со мной в сговоре и помогла собрать для нее небольшой чемодан. Если бы я знал, что там окажутся вещи, которые будут подвергать мое терпение пыткам, выбросил бы его в море.

Голая Аврора прекрасна.

Но Аврора в красивом нижнем белье – чертово произведение искусства.

– Так почему ты выбрал именно этот фильм?

Потому что я идиот, который не может спать из-за того, что ты боишься какого-то Обеликса.

– Имеешь что-то против «Астерикса и Обеликса»?

Я всматриваюсь в ее глаза, пытаясь найти хоть какой-то знак. Может, у меня паранойя? А может, Аврора просто не любит этого персонажа и все. Но тогда… Что тогда, Рассел?

– Нет, – она откашливается и откидывается на спинку дивана. – Давай смотреть.

Просто спроси у нее, черт возьми. Не будь трусом.

И я бы не был, если бы Аврора не возводила свои стены.

– Мне всегда больше нравился Обеликс. – Я нервно постукиваю пальцем по ее бедру.

– А мне Астерикс.

– Почему? – Вопрос вырывается слишком резко и быстро.

Аврора бросает на меня хмурый взгляд.

– Что происходит, Рассел?

– Ничего, – пожимаю плечами, притягивая ее ближе.

Когда мы ложимся, она устраивается у меня на груди, а моя рука играет с ее волосами.

– Они оба мне нравятся… Просто Астерикс даже в детстве привлекал меня больше. Мы с Аннабель хихикали над Обеликсом: он смешной и добрый. Но Астерикс – очень сообразительный и чемпион по сарказму, – она усмехается. Затем, спустя мгновение тишины, тихо добавляет: – У папы…

Едва различимое напряжение сковывает ее тело.

– У папы был друг. На самом деле он его коллега, подчиненный. В детстве мы с Анной часто были в полицейском участке. Папа забирал нас, пока мама не освобождалась с работы. Он делал с нами уроки, и это был ад. В большей степени для Анны, но и для меня тоже.

Она делает паузу, прочищает горло.

– Так вот, его друг был похож на Обеликса. По крайней мере, мне так казалось в детстве. Это было весело, но…

Я стискиваю челюсти, чувствуя, как Аврора все больше и больше становится холодной в моих руках.

– Он как-то обидел вас с Аннабель?

– Нет, – уверенно отвечает она. – Не обижал. Он просто был не таким добрым, как настоящий Обеликс.

Ее взгляд устремляется в телевизор, словно там спрятана разгадка, которую она искала всю жизнь.

– Папин друг всегда напоминал призрака. То появлялся, то исчезал. Иногда был незаметным. Знаешь, в чем парадокс призраков? Они не просто существуют. Они не шумят, не двигают мебель, не гремят цепями, как в фильмах. Но ты все равно боишься. Потому что знаешь: они могут дотронуться до тебя одним лишь взглядом.

Я тяжело сглатываю. Что, черт побери, я должен на это ответить?

– Ты говоришь так, словно он тебя пугает. Когда ты видела его в последний раз?

– Давно. И он давно не пугает меня.

А ранее все же пугал?

У меня нет причин не верить Авроре, но где-то в глубине сознания гудит тревога.

Мое предчувствие никогда меня не подводило.

Я знал, что что-то не так, когда Аннабель и Леви попали в аварию.

В день, когда на Валери напал ее бывший муж, у меня почему-то все валилось из рук.

Я просто чувствовал, что кто-то из моих друзей в беде.

С Авророй это чувство стало постоянным. Оно сроднилось со мной с того момента, как она рассказала, что кто-то до нее домогался.

Я просто знаю: она мне врет. И даже не держу на нее за это обиду.

Я буду ждать. Рано или поздно Аврора откроется мне полностью. И даже если в ее сундуке тайн окажется груда осколков, мы справимся.

Аврора смеется, глядя на экран, где Астерикс строит грандиозный план, а Обеликс отвечает:

«А зачем ждать? Давай просто всем надаем!»

– Почти как ты и я, – улыбается она. – Ты всегда выжидаешь и обдумываешь, а я бью гаечным ключом.

– Это был шикарный удар, дорогая. Я хотел тебе аплодировать, когда ты крикнула: «Хватит ныть, это всего лишь чертов нос!»

Она запрокидывает голову и прищуривается:

– Откуда ты знаешь?

Черт.

Она приподнимается и опирается ладонью на мою грудь.

– Этого не было в новостях.

– Сплетни, – бросаю я.

– Врешь.

Ее взгляд становится опасно пронзительным, словно она видит меня насквозь. Потом она внезапно начинает щекотать мои бока, находя все уязвимые места.

– Ладно, ладно! – стону я, почти не в силах дышать от смеха. – Я скажу тебе!

Есть ли в этом мире хоть что-то, что я не готов ей сказать?

– Я был там, – выпаливаю наконец.

Мы боремся, наши тела сплетаются, пока я не перехватываю запястья Авроры и не подминаю ее под себя.

– Я был там, – повторяю, запыхавшись.

Аврора смотрит на меня с удивлением, в котором смешиваются недоверие и интерес.

– Что значит «был»? Это произошло на гонке в Дейтоне.

– Я знаю.

Она смотрит на меня и пытается достать из меня ответы своими каре-зелеными глазами.

– Я был там. Недалеко от паддока твоей команды. У меня был прекрасный вид.

Ее глаза расширяются, губы приоткрываются.

– Ты что, следил за мной?

– Не следил, а наблюдал за твоими победами.

Она долго молчит, переваривая мои слова.

– Где еще ты был?

– Почти на каждой твоей гонке, на которой только мог присутствовать.

Я не успеваю договорить, потому что ее губы прижимаются к моим. Языки сплетаются, дыхание сбивается, а хриплые стоны тихо вибрируют между нами.

Мне нравилось наблюдать за каждой ее победой и за каждым поражением. Видеть, как она живет своей мечтой, заставляло меня чувствовать себя живым.

Мы отрываемся друг от друга только тогда, когда воздух становится острой необходимостью.

– Даже если я не знала, что ты был рядом, – нарушает тишину Аврора, – я всегда думала о тебе на каждом старте. И искала глазами на финише. Мне жаль, что ни разу мне не удалось найти тебя.