Глава 26 · Аврора

Англия, Лондон.

Еще никогда приезд в Лондон не ощущался таким шумным. Вся моя семья в сборе и сходит с ума.

– Папа, отстань уже от этой железной дороги и поехали!

– Секунду! Мы с Марком построили новый туннель.

Со второго этажа пентхауса доносятся визги и крики, словно там не два ребенка и мужчина, а целое племя обезьян.

– Мы опоздаем, проверите туннель потом, – вздыхает Анна и бросает взгляд на часы. – Мама! Забери папу от детей, иначе я его оставлю.

Мама выскальзывает из уборной на первом этаже и поправляет блестящее золотое платье до пола. Ее светлые волосы собраны в легкий пучок, а на шее – красивое колье, без сомнений подаренное зятем.

– Милая, не нервничай. Сейчас они достроят, что бы они там ни строили, мне кажется, это уже давно не железная дорога, и он подойдет. Мы слишком давно не видели внуков.

Я тоже начинаю нервничать, потому что мне хотелось бы приехать пораньше, чтобы пообщаться с Лиамом. Он не знает, что мы встретимся, и я не хочу его предупреждать. Еще утром мы переписывались, и он спрашивал о погоде в Германии. Где я и должна по идее быть. Но планы изменились.

Мне хочется сделать ему сюрприз и быть рядом в важный для него день. Он всегда был рядом со мной… Боже, все еще не могу это осознать.

Я каждый раз чувствовала, как мое сердце сильно билось на старте, и это никак не было связано с волнением перед гонкой. Я бы так хотела хоть раз увидеть Лиама, когда финишировала.

– Аврора, когда ты улетаешь в Германию?

– В четверг.

– О, – плечи мамы опускаются. – Послезавтра.

Я встаю с дивана в гостиной, провожу руками по бедрам, разглаживая черное обтягивающее платье длины миди и подхожу к маме.

– Скоро закончится сезон, и я обязательно приеду к вам.

Чертова лгунья. Я не приеду в Бристоль.

Мама обнимает меня и поглаживает по волосам, уложенным в голливудскую волну.

– Мы очень скучаем по тебе, малышка.

Я тоже скучаю. Моя любовь к родителям, возможно, не такая, как у многих детей, но я все равно испытываю к ним сильное чувство привязанности. Они дороги мне. В руках мамы я слегка напрягаюсь, но сразу же расслабляюсь. Почему-то мне стало проще принимать прикосновения от близких. Раньше даже это было проблемой, но что-то изменилось… Я изменилась. Стала спокойнее. Шум внутри меня затих. У меня все еще полно странных страхов и триггеров, но я просто могу с ними справиться, потому что, кажется, Лиам поселился внутри меня. Его умиротворенная душа спелась с моей и сгладила мои острые, как лезвия, углы.

– Приезжайте почаще в Лондон. Здесь у нас больше шансов увидеться.

Мама кивает и хочет ответить, но Аннабель кричит:

– Папа, мы уходим, продолжай подрабатывать машинистом, пока!

Майк Андерсон может быть и не получит медаль за отцовство, но он определенно стремится занять первую позицию в чемпионате дедушек. Я все еще удивляюсь этой поразительной разнице в его общении с внуками и с нами. Да, сейчас он учитывает свои ошибки и мягче себя ведет с Анной и мной.

Но мы помним.

Я помню каждую слезу своей сестры.

Я помню атмосферу тотального контроля в своем доме.

Я помню… что он подвел меня. И я все еще запрещаю себе винить его в этом. Никто не виноват, кроме его ублюдского друга.

– Бегу! – Папа спускается по лестнице, надевая пиджак на ходу. – Няня точно справится с этими двоими? Оливия только что вошла в детскую в твоих туфлях.

Аннабель потирает виски.

– Пусть делают, что хотят. Главное, чтобы дети были живы, а дом цел.

Папа приподнимает темную бровь, а мама поправляет его волосы, тронутые сединой.

– Ты балуешь их.

– Сказал человек, который купил им железную дорогу размером со страну.

Он потирает челюсть, но ничего не отвечает, хотя раньше продолжил бы доказывать свою точку зрения, даже если это шуточная беседа.

Люди не меняются основательно. Фундамент не заменишь. Но краска со стен иногда облупляется, и ты можешь перекрасить их в другой цвет.

– Пойдемте, Леви уже давно подъехал. Еще чуть-чуть, и он взорвется. Давайте не будем его нервировать, вчера был день рождения Генри. Он все еще приходит в себя.

Отец Леви, Генри Кеннет, скончался чуть больше года назад. Это не должно было стать ударом, потому что мы все понимали, что болезнь берет над ним верх, однако боль потери была слишком сильной. Особенно для Леви. Не думаю, что он когда-нибудь придет в норму и перестанет сожалеть о утраченных моментах с отцом. Мне кажется, потерю этого человека ощущают остро все, кто был с ним знаком. Ведь каждый из нас до сих пор говорит фразу, которую он повторял при любом загадочном стечении обстоятельств: «Случайности не случайны».

И это правда.

Мама печально вздыхает.

– Бедный мальчик.

– Он уже не мальчик, – комментирует папа.

– Если ты отрицаешь чувства на каком-то генетическом уровне, это не значит, что остальные делают так же, – начинает злиться Анна.

Какой прекрасный семейный вечер. Просто сказка.

Папа делает глубокий вдох, и когда мы заходим в лифт, бормочет:

– Я не это имел в виду.

Я наклоняюсь к Анне, отбрасываю ее темные длинные волосы и шепчу на ухо:

– Ты заметила, как он избегает смотреть тебе прямо в глаза?

Она тяжело сглатывает и теребит подвеску, которую ей подарил Леви на девятнадцатый день рождения. Тогда он и Лиам пришли поздравлять ее с цветами. Стоит ли говорить, что я нагло отжала один букет? И это были каллы от Лиама.

– Да. Он всегда так делает, – вздыхает она, рассматривая блестки на своем темно-фиолетовом платье.

– Это вина?

Она пожимает плечами.

– Не знаю, – честно отвечает она.

Я тоже не знаю.

Смог бы папа смотреть мне в глаза, если бы моя грязная тайна всплыла на поверхность? Смог бы хоть кто-то из моей семьи смотреть на меня, как прежде?

Мы садимся в машины. Анна уезжает с мужем, а я решаю поехать с родителями, чтобы мама перестала грустно вздыхать. В последнее время она постоянно говорит, что ей очень не хватает меня. Сегодняшний вечер стал отличной возможностью провести время не только с сестрой и Лиамом, но и с родителями, которых Анна позвала на спектакль.

– Ты готова к Германии, Аврора? Это самая опасная трасса.

Я удивлена, что папа в курсе опасности на следующей гонке.

– Я очень переживаю. Говорят, что в прошлом году там была смертельная авария. – Опять грустный вздох от мамы. Она оборачивается назад и смотрит на меня, как бы умоляя быть осторожнее.

– Все будет хорошо. Я всегда готова.

Я поворачиваюсь к окну и смотрю на вечерние огни Лондона. Буду ли я готова когда-нибудь остановиться? Остаться в этом городе, а не метаться по миру? Возможно, не сейчас… но когда-нибудь. Когда-нибудь я бы просто хотела замедлиться. Это чувство пришло ко мне в Италии. Оно прострелило мне грудь, словно пуля из револьвера. Я покоилась в руках Лиама… и не хотела нестись по жизни.

Гонки – моя страсть. Но в основном я всегда просто пыталась мчаться быстрее, чем мои мысли. Чем темнота и агрессия, поглощающие меня. Сейчас что-то изменилось, я все еще хочу ощущать руль и рев двигателя, задерживать дыхание перед каждым поворотом, но я скучаю по спокойствию. По глади на воде, которая существует только рядом с ним.

Мне тоже хочется встречать Лиама на каждом его «финише». Мне хочется быть рядом, когда ему тяжело. А Лиаму часто тяжело, даже если он не показывает это ни единой душе.

Я не могу позволить ему продолжать разрываться между странами, своими обязанностями и мной. Это был бы самый эгоистичный поступок в моей жизни.

Папа нервничает из-за сложной ситуации на дороге и кричит какому-то водителю, чтобы тот пошел в задницу.

– Перестройся после следующего светофора в крайний ряд, а потом проскользни в средний.

– Я и сам знаю!

Я откидываю голову на подголовник и бормочу:

– Конечно, знаешь, ведь именно ты проводишь за рулем целые дни.

Повисает тишина, и в зеркале заднего вида я наблюдаю, как папа делает успокаивающий вдох. Христос, он доведет себя своими нервными вспышками до сердечного приступа. Нельзя так заводиться из-за мелочей.

Полагаю, доля вспыльчивости и неуместной агрессии досталась мне по наследству.

– Извини, – тихо говорит он и делает так, как я сказала.

К тому моменту, когда мы добираемся до театра, атмосфера между мной и родителями становится почти невыносимой, ведь они начинают задавать вопросы о Лиаме. А я не знаю, что ответить. Они видели новости, знают, что он совладелец моей команды, и слышали все эти глупые комментарии журналистов. Нет ничего, что прямо указывает на то, что мы с ним вместе, но все, кто нас знает, без труда могут сложить два и два.

Я буквально выпрыгиваю из машины, как только мы останавливаемся, отбиваясь фразами: «Это все домыслы» и «Мы просто друзья».

Могу ли я рассказать родителям о том, что у меня тайные отношения с будущим герцогом, которому запрещено на мне жениться? Не думаю.

Великолепное здание театра сверкает огнями на фоне туманного лондонского вечера. Я встречаюсь с Аннабель и Леви в холле, а родители следуют за мной.

– Почему папа такой красный? – шепчет сестра.

– Потому что у него аллергия на хорошее настроение, – тихо отвечает ее муж, прокручивая запонку на белоснежной рубашке, а затем пожимает папе руку.

Я знаю, что Леви терпеть не может нашего отца, но он всегда старается проявить уважение. С мамой у них более теплые отношения. Они целуются в щеки и крепко обнимают друг друга.

Анна подзывает меня и говорит, где можно найти Лиама. Я киваю и ускользаю.

Густой поток зрителей заполняет просторное фойе, где блестят мраморные колонны, а изящные люстры рассеивают мягкий свет. Сделав глубокий вдох, я пробираюсь через толпу, избегая оживленных бесед. Прямо передо мной – массивная дубовая дверь, ведущая в коридор с гримерками. Анна сказала, что Лиам будет в одной из этих комнат после того, как настроит танцоров на выступление.

Я стучусь в одну из дверей, на которой указано его имя: Уильям Аарон Рассел III. Балетмейстер.

Гордость разрастается в груди, подобно огненному шару. Этот человек успешен во всем, за что бы ни брался. Я знаю, что это не первый спектакль, который он ставит, но думаю, что каждый из них для него особенный.

Я открываю дверь в небольшую, но аккуратную комнату. В ней никого нет. Надеюсь, когда Лиам войдет, он не будет против моего вторжения.

Пока я брожу по комнате, мои мысли сосредоточен на человеке, который готов сделать все, чтобы те, кто ему дорог, были счастливы.

Балетное искусство для Елизаветы, чтобы она гордилась внуком, которому дала беззаботное детство и юность.

Владения Расселов и бизнес для дедушки, чтобы он знал, что оставит свое наследие в надежных руках.

Благодарность считывается в каждом поступке Лиама.

И даже если я считаю всю эту аристократическую ерунду пережитком прошлого, я уважаю Елизавету и Аарона. Благодарна им за мужчину, которому отдано мое сердце.

Горячее дыхание касается моего затылка, и я лишь слегка пугаюсь, но сразу расслабляюсь, когда ощущаю его руки на своих бедрах. Я бы не спутала Лиама ни с кем другим, даже если бы была слепа.

– Как ты сюда попала, Королева? – шепчет он, скользя носом по моей шее.

– Через дверь? – усмехаюсь я, прикусив губу.

Лиам разворачивает меня, и я встречаюсь с ним взглядом. Он делает шаг вперед, прижимаясь ко мне. Моя спина соприкасается с холодной стеной.

– Мы переписывались утром. Ты говорила, что в Германии дождь.

– Кажется, я перепутала. В Лондоне тоже был дождь.

Мы смотрим друг на друга, и сердце бьется чуть быстрее. Затем мы сливаемся в поцелуе, который заставляет меня покрыться мурашками с головы до ног. Я хватаю Лиама за лацканы его шикарного смокинга и притягиваю ближе. Его рука тут же находит разрез на моем платье и скользит по бедру, как языки пламени.

– Боже, как я скучал, – он стонет, прижимаясь ко мне сильнее. Его возбужденный член упирается в низ моего живота, а язык стирает помаду с моих губ.

Мне, наверное, придется освежить макияж.

– Я сильнее.

Моя спина выгибается, когда пальцы Лиама обводят край моих трусиков.

– На тебе красивые трусики, Королева?

– Всегда.

Он усмехается и поглаживает нежный участок кожи, но так и не проникает под нижнее белье.

– Я обязательно проверю. – Он убирает руку из-под платья, обхватывает мое лицо и скользит большим пальцем по линии челюсти. – Позже.

– Лучше бы тебе это сделать, Рассел, – угрожающе произношу я, недовольная тем, что он завел меня до предела, а теперь стоит, как ни в чем не бывало.

Нахал!

Его глаза становятся темно-серыми, как и всегда бывает, когда он возбужден или переполнен эмоциями. Когда расслаблен и мечтателен, они отдают синевой.

– Так почему ты здесь, Аврора?

Я отвечаю, как и в тот день в Италии:

– Чтобы наблюдать за твоими победами.

Мы соприкасаемся лбами, тяжело дышим.

– Ты прилетела из другой страны, пришла сюда в этом платье, в красивых трусиках и говоришь такие слова. Хочешь моей смерти?

– Хочу всего тебя. – Я целую его в щеку в последний раз. – Подожди немного и выходи. Я буду с Аннабель и Леви.

Затем выхожу из комнаты.

Улыбка не сходит с моего лица, а тело ощущается почти невесомым, несмотря на высоченные каблуки. Пол кажется облаками, а у меня за спиной раскрываются крылья. Так ощущается любовь? Она дарит нам нечеловеческую, почти божественную силу?

Я толкаю тяжелую дверь и выхожу в светлый холл, где сразу нахожу взглядом семью.

Пол уходит из-под ног, а глаза мутнеют. Я моргаю, пытаясь прогнать это видение. Это не может быть настоящим, правда? Но сколько бы темных вспышек ни мелькало перед глазами, передо мной все тот же человек. Человек, которого я не видела годами. Человек, чье имя я даже боюсь произносить вслух, надеясь, что это как-то избавит меня от воспоминаний.

Я сжимаю ладони в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. На миг меня охватывает абсурдная надежда, что если я просто закрою глаза и не посмотрю, он исчезнет. Но нет. Он здесь. И с каждым мгновением реальность становится все тяжелей.

Его лицо почти не изменилось, разве что морщины стали глубже, а волосы немного реже. Но в глазах – та же тяжесть, которую видела только я, и которая всегда заставляла меня опускать взгляд в пол.

Проблема, связанная с тем, что тебя домогались в детстве, заключается в том, что ты начинаешь сомневаться в себе. Ты прокручиваешь все в голове, задаваясь вопросами: «А может, все было не так?», «Считается ли это изнасилованием?», «Может, в пять лет я была слишком впечатлительной?», «Может, я все неправильно поняла?» и, наконец, «Или я просто психически нездорова, и это все плод моего воображения?».

Чем старше ты становишься, тем больше эти сомнения размывают реальность. Они растекаются ядовитым пятном, поглощая уверенность, оставляя только страх и смутные обрывки воспоминаний.

Но ночью, когда твой разум не борется, все испаряется. Правда приходит грязной и липкой, как мазут. Ты вспоминаешь его руки. Ощущаешь гнилое дыхание. Чувствуешь, как в груди поднимается глухой крик, который не можешь издать. Ты плачешь по маленькой девочке, которая пытается сказать: «Он педофил. Ты все правильно поняла. Не молчи!».

Но ты ей не отвечаешь. Ты не отвечаешь месяцами. Годами. Десятилетиями.

Ты обрываешь связь с той девочкой и отказываешься верить, что это случилось с тобой. Ты отказываешься говорить об этом, потому что кажется: если произнести вслух, все станет только хуже. А тебе удается двигаться дальше. Жить. Или хотя бы убедить себя, что это и есть жизнь.

Я заставляю себя сделать шаг, но ноги словно утонули в болоте. Холодный пот скользит по спине, тошнота накатывает так сильно, что желчь касается языка.

Дверь позади меня распахивается, и кто-то врезается мне в спину. И я точно знаю кто.

Лиам усмехается, поддерживает меня за плечи, и это очень кстати, потому что еще немного, и я рухну на мраморный пол.

При взгляде на меня он хмурится, словно увидел привидение. Наверное, так и есть. Я не уверена, что вообще существую в этот момент. Не уверена, что смогу пережить этот вечер, когда вся моя броня покрыта трещинами, а рядом стоит человек, который читает мои мысли лучше всех на этой планете.