Глава 28 · Аврора

У вас когда-нибудь было такое чувство, будто вы стоите на светофоре в машине, и вдруг кажется, что начинаете двигаться назад? Это странное ощущение возникает, когда соседние автомобили медленно трогаются вперед, а ваш мозг на мгновение теряет ориентацию в пространстве.

Феномен связан с восприятием относительного движения: глаза фиксируют движение вокруг, а тело остается неподвижным. Мозг пытается интерпретировать ситуацию и иногда ошибочно воспринимает это как ваше собственное перемещение.

Эта иллюзия – обычное дело, но каждый раз она застает нас врасплох. Вы инстинктивно хватаете руль или жмете на тормоз, хотя знаете: вы никуда не движетесь. И все же ощущение потери контроля не исчезает…

Это похоже на то, как если бы земля начала вращаться в обратную сторону, гравитация исчезла, а воздух вдруг стал непригодным для дыхания.

И все это происходит со мной прямо сейчас.

Я знала, что что-то не так.

Знала, что моя сестра не просто сжимала мою руку до боли.

Знала, что Лиам не случайно не сводил с меня глаз весь первый акт.

И когда я не смогла подавить дрожь, пока он просто проходил мимо, я поняла: это стало началом конца.

С годами я утратила броню. Раньше я бы и бровью не повела при виде Грегори, но теперь… я чувствую себя оголенной. Чувствую себя маленькой, хотя никогда прежде такой себя не считала.

Сейчас, сидя в гостиной Анны, я словно стою на светофоре. Потоки машин – или какофония голосов – проносятся мимо, а я теряю связь с реальностью.

В моей голове все еще прокручиваются события сегодняшнего дня.

Грегори.

Лиам.

Кровь.

Моя тайна.

Но теперь это уже не тайна, верно?

Должна ли я чувствовать стыд за то, что так долго врала всем? Должна ли извиниться? Нормально ли, что внутри меня словно пробили дыру, и вся грязь, что отравляла меня, наконец вылилась наружу?

В театре, когда люди высыпались из лож, чтобы понять, откуда доносятся крики, я уже знала: все будет в этой грязи.

Мои ноги не спешили. Я сбросила туфли, чтобы почувствовать холодный мрамор под ступнями. Мне хотелось замереть. Я не хотела сгореть от стыда.

Смешно, но на собственную вечеринку позора я пришла последней. Все головы синхронно повернулись ко мне, и на лицах застыло выражение, меняющееся от неприкрытого шока до такого же неприкрытого отвращения (Лорен Рассел, ударься об стену).

Что удивительно, в первые минуты Лиама никто не остановил. Считали ли они, что Грегори заслужил это? Я надеюсь, что да.

Ведь по той же причине я просто стояла в стороне, наблюдала, как впервые за все время этот человек становится таким же ничтожным, слабым, грязным, как и я.

Прошло уже несколько часов, а я все еще не могу понять, как жить и что сказать в новой реальности.

Я молчала и продолжаю молчать, хотя в моей голове разыгрывается великолепный монолог Авроры Андерсон. Почему эти слова не могут вырваться наружу?

Я перевожу затуманенный взгляд на Лиама. Он стоит за барной стойкой с Леви, приложив к руке лед. Они наблюдают за разборками моей семьи – разборками, в которых я, по идее, должна участвовать. Но внутри меня пусто.

Я продолжаю смотреть на Лиама. Может, злость на него заставит меня заговорить?

Но проблема в том, что злости во мне нет.

Это сложно.

Могу ли я винить мужчину, который потерял самообладание, узнав правду о том, что случилось с его любимым человеком? Я же все еще его любимый человек, правда? Надеюсь.

Но это была моя тайна.

Она принадлежала только мне.

Я не знаю, как Лиам все понял. Но, наверное, это не удивительно, что человек, умеющий читать людей как книгу, сложил все известные ему факты воедино.

Я сама приоткрыла дверь и впустила его. Это было лишь вопросом времени.

Мама, будто заведенная, беспрестанно капает успокоительное в свою кружку и потом стакан отца.

Аннабель… моя бедная Анна. Она разбита, но даже сейчас выглядит такой разъяренной и сильной. Старшая сестра, которая всегда защищала и продолжает защищать меня.

Я опускаю голову на ладони, поджимая губы, чтобы наконец вымолвить хоть что-то. Хоть одно слово, которое поможет нам всем с этим справиться.

Неужели за все эти годы я так и не смогла придумать речь для подобного момента?

При очередном крике я выпрямляюсь.

– Вы подвели ее! – Аннабель прижимает руку к груди, ногти впиваются в кожу. Она так сильно прикусывает щеку, что, кажется, я сама чувствую вкус крови во рту. – Я подвела ее.

Из нее вырывается горький всхлип, она дрожит, но все равно пытается устоять.

– Я подвела ее, – повторяет она, голос срывается. – А она всегда спасала меня.

Все внутри меня разрывается на мелкие частицы. Каждая слеза Анны, как кинжал, вонзается в сердце.

Я знала, что так будет. Знала, что она будет винить себя до конца своих дней.

– Почему ты молчала? – Папа смотрит на меня покрасневшими глазами. – Почему ты, черт возьми, столько лет молчала?

– Не смей смотреть на нее так, словно это ее вина! – в унисон кричат Леви и Лиам.

Они переглядываются, обмениваясь молчаливыми взглядами.

– Я… нет, – папа смущенно качает головой. – Конечно, я не виню ее. Я просто… – Его руки дрожат, он опускает голову. – Я просто хочу понять.

Аннабель горько усмехается, направляется к барной стойке и залпом выпивает стакан виски. Леви и Лиам настороженно переглядываются.

– Детка, – шепчет мама, прикрывая рот рукой.

Анна резко отмахивается и переводит взгляд на отца.

– Хочешь понять? Объясню. Мы росли в атмосфере морального насилия! Мы боялись, что любое слово разрушит эту чертову семью. И теперь ты хочешь понять? – Она смеется, но слезы текут по ее щекам.

– Если бы я знал…

– Что?! – вскрикивает она. – Если бы ты знал, ты стал бы лучшим отцом? Сколько раз я говорила вам, что с Авророй что-то не так? Сколько раз вы отмахивались, вторя: «все в порядке, она просто брезглива»? Никто из нас не видел проблемы, потому что все, черт возьми, думали, как бы сделать так, чтобы сегодня у папы было хорошее настроение!

Аннабель уже почти сорвала голос. А ее ступни стали бордового цвета от того, что она яростно вышагивает туда-сюда.

Боже, я лишь надеюсь, что Оливия и Марк спят так крепко, что их не разбудит даже взрыв. Я не хочу, чтобы они все это слышали.

– Мы подвели этого ребенка! – надрывается Анна.

Ее плечи тяжело вздымаются. В комнате повисает тишина.

Мне нужно что-то сделать.

– Это наша вина и если вы считаете иначе, то можете выйти прямо сейчас из моего дома. Мы подвели этого ребенка, когда должны были защищать, – снова повторяет она. – Вот что главное в каждой семье. Защита своих детей! Вы в этом провалились. Оба.

Аннабель стоит на месте, ее плечи и грудь тяжело вздымаются, словно от переполняющей ярости и горя ей не хватает воздуха.

Мне нужно заговорить. Ведь я совершенно спокойна. А может просто-напросто бесчувственна. Я пережила эту боль. Справилась с ней. Теперь мне нужно помочь своей семье.

Анна делает глубокий вдох, который тут же срывается в глухой всхлип.

– Почему это случилось с ней? Почему такое вообще случается с маленькими детьми? – Ее руки дрожат, она судорожно обхватывает себя за плечи, словно пытается удержать эмоции под контролем. – Я… я больше не могу. Мне нужно время, чтобы смотреть на вас. – Она мотает головой, словно хочет сбросить с себя тяжелое покрывало ненависти и разочарования. – И на себя тоже.

Она поворачивает голову в мою сторону, но, прежде чем наши взгляды встречаются, срывается с места и убегает наверх. Где-то в глубине пентхауса хлопает дверь. Этот звук эхом отдается в моей груди, и боль накрывает с такой силой, что мне хочется закричать.

Леви решительно направляется к лестнице, но я резко поднимаюсь с дивана.

– Я пойду к ней, – уверенно говорю я. – Проверь детей.

Все поворачиваются ко мне, будто не веря то, что я заговорила.

– Аннабель нужна я.

Леви осторожно кивает. Прежде чем отойти, он повторяет жест, который всегда делала Анна: касается своей щекой моей и шепчет:

– Щечка к щечке, Рора. Мне так чертовски жаль. И я все еще должен тебе Диснейленд.

Эти слова выбивают из меня воздух. Я едва удерживаюсь на ногах, удивляясь, что не рухнула прямо на ковер. Глубоко внутри застряли слезы, которые так и не находят выхода.

Я запретила себе плакать. Потом. Потом я обязательно поплачу.

Мой взгляд медленно поднимается к Лиаму. Он напряжен до предела, каждая мышца его тела похожа на натянутую тетиву. Он дергается при каждом моем движении, словно вот-вот сорвется и заключит меня в объятия. Я еле заметно качаю головой, давая понять: «Не сейчас».

Мы смотрим друг на друга, и в этой безмолвной связи кроется все: страх, тревога, общая вина. Лиам выдыхает, его губы слегка сжаты, как будто он хочет что-то сказать, но в итоге просто кивает.

Когда я захожу в спальню, на меня обрушивается новая волна тревоги. А вдруг Анна не захочет со мной говорить? Вдруг моя тайна разрушила наши отношения?

Нет. Это невозможно. Мы связаны слишком крепко, чтобы хоть что-то могло перерезать эту нить.

Я иду на шум воды в ванной. Аннабель сидит на полу душевой, обняв колени и уткнувшись в них головой. Я снимаю платье, оставаясь в нижнем белье, делаю глубокий вдох и присоединяюсь к ней.

Последний раз мы принимали ванну вместе, когда мне было пять. До моей тайны.

После этого я начала отказываться, хотя нам всегда было весело. Анна сооружала мне корону из пены, а я брызгала в нее водой из резиновой уточки. Интересно, остались ли у родителей наши игрушки?

Я сажусь за спину Анны, опираясь на холодную плитку душевой, обнимаю ее хрупкое тело и прижимаю к себе. В этот момент наша кожа соприкасается впервые за столько лет. Мы обе сотрясаемся от дрожи.

– Ты не должна меня успокаивать. Я старшая, – шепчет она.

– За слезы отвечаешь ты. А я должна тебя успокаивать. Так было всегда.

– Я должна была защитить тебя.

– Ты и защищала. Так было всегда.

Если бы не Анна, папа задушил бы своими требованиями и меня. Если бы не она, в нашем доме ничего не изменилось бы. Если бы не Анна, я просто не смогла бы дышать.

– Почему ты мне ничего не рассказала?

– Ты была ребенком, который каждый день испытывал давление от человека, которого любил больше всего на свете.

– Я бы справилась. Я бы… – Ее голос дрожит, дыхание сбивается. – Ты бы просто не была одна.

– Я никогда не была одна. Ты всегда была рядом.

Анна всхлипывает, ее плечи снова начинают дрожать.

– Я должна была пойти с тобой в тот проклятый туалет… Я… – Она не может закончить, рыдания срывают ее голос.

– Ш-ш-ш, – я тихо качаю нас из стороны в сторону. – Ты ничего мне не должна. Просто люби меня, как прежде. Не вини себя. Тогда я буду самым счастливым человеком.

– Я люблю тебя больше всех на свете.

– А я тебя.

Я наклоняюсь и касаюсь губами ее щеки. Мы обе вздрагиваем, словно нас обдало свежим ветром в знойный день. Анна хватает ртом воздух, будто сейчас произошло чудо. Наверное, так и есть.

Мы грустно улыбаемся сквозь нашу печаль. Улыбаемся и без слов обещаем друг другу, что справимся.

Наши щеки соприкасаются.

– Щечка к щечке, Рора.

– Щечка к щечке, Анна.

Когда мы выходим из душа и ложимся на кровать, как две идеально подходящие детали, Анна включает на телевизоре «Моану». Мы смотрим ее, пока песни не начинают вызывать легкую тошноту – так же, как в детстве.

***

Аннабель оставила меня в спальне, как только я заснула. Или сделала вид, что заснула. Я слышала приглушенные разговоры, слышала горе в каждом слове своей семьи, слышала, как папа сказал, что уже позвонил в участок и доложил обо всем. Грегори арестовали, как только он въехал в Бристоль. Мне еще предстоит дать показания, и я понятия не имею, как это сделать.

Дверь распахивается с мягким скрипом, и я закрываю веки, жмурюсь так сильно, что перед глазами появляются звездочки. Даже не оглядываясь, я знаю, что это он. Знаю это по тому, как мое сердце сразу же начинает биться иначе, по аромату, который могу почувствовать за версту, хотя он никогда не выливает на себя галлон парфюма. Знаю по поступи его шагов – два длинных уверенных и один маленький, чтобы остановиться. Я просто знаю.

Я поворачиваюсь на другой бок и встречаю его разбитым взглядом. Мне хочется кричать от обиды, царапаться и драться, ведь он не смог оставить все в себе и поговорить со мной позже.

С другой стороны, ему и не следовало держать это внутри – сложно сохранить что-то, когда тебя разрывает на части.

Однако я все равно не могу принять все, что произошло.

– Это была моя тайна, ты не имел права, – мои потрескавшиеся губы болят, когда я говорю. – Я научилась с ней жить. Я…

– Ты не должна была учиться жить с этим.

– Это не тебе решать! – Я резко поднимаюсь и сажусь. Мои руки крепко сжимают покрывало.

– Ты была ребенком, Рора, – Лиам нервно проводит рукой по растрепанным волосам. – Как ты этого не понимаешь? Маленькие девочки не должны жить в чертовом кошмаре.

Суть в том, что я перестала быть маленькой, как только этот кошмар наступил.

– Ты должна была получить помощь, поддержку. Хоть что-то…

– Мне она была не нужна. Все, чего я хотела, это чтобы мои близкие были счастливы.

– А что насчет тебя? – Он сжимает челюсти и смотрит на меня глазами, полными бури. – Ты сказала, что я думаю лишь о семье и совсем не забочусь о своем счастье. Думаю, ты переплюнула меня.

– Не сравнивай. – Я качаю головой.

– Ладно, если тебе недостаточно того, что все это время ты была разбита, то подумай, сколько девочек еще пострадало от рук этого ублюдка. Полагаю, ты думала, что жертвуя средства в какой-то фонд, как-то помогаешь проблеме. Но это не так, Рора. Я не думаю, что Грегори сделал это только с тобой.

Да, именно так я думала. Мне казалось, что через фонд я хоть как-то могу сказать о своей проблеме и помочь другим.

– Пока я молчала…

Лиам поднимает руки в защитном жесте.

– Я не виню тебя. Черт, как бы сложно это все ни было, я прекрасно понимаю, почему ты молчала. Но я не могу понять, почему ты до сих пор считаешь, что правда настолько плоха. Мы все рядом. Я рядом. Я помогу тебе справиться.

– Мне не нужна помощь! Дело не во мне. Я знаю, как с этим справляться. Я справлялась с этим многие годы. Но моя семья… Это уничтожит мою семью.

– Нет, если они достаточно сильны, чтобы наконец-то взять себя в руки и стать для тебя опорой. Защитой. Горе, трудности и разочарования проверяют на прочность. И настоящая любовь родителя, сестры, партнера – только укрепляется. Становится прочнее металла. А вообще, если быть честным, твоя семья никогда не была крепка. Ты хотела в это верить, и это нормально. Но может сейчас все наконец-то встанет на места. Вы либо справитесь с этим, либо нет.

Может быть, в этом и проблема? Может быть, даже в пять гребаных лет я знала, что моя семья, как хрусталь. Достаточно дуновения ветра, чтобы все разрушилось.

Все всегда было неправильно, запутанно, как паутина, охватившая нас.

Сестра… Мы с ней всегда были как два союзника в этом маленьком, но жестоком мире. Мы говорили шепотом, делились мечтами о том, как однажды все изменится, как мы станем счастливыми и свободными. Как она исполнит свою мечту. Как я могла пошатнуть эту связь и наш хрупкий мир бомбой, которую скрывала?

– А если нет? Если они не справятся? – Мой голос дрожит, как струна на грани разрыва. Я смотрю на Лиама, и боль сжимает меня в железных тисках. – Если я их разрушу?

– Рора, это не ты их разрушишь. Это сделал он. Ну и твой отец. Аннабель права, вы жили в страхе. Все должно было быть иначе, – его голос становится тверже, как сталь, но в глазах все тот же ураган эмоций. – Ты не виновата. Никогда не была виновата. Ты просто была маленькой девочкой, которой нужен был кто-то, кто защитил бы ее, кто боролся бы за нее. И если они этого не понимают, если они не способны выдержать это испытание, то это не твоя ответственность.

Мы погружаемся в тишину, в которой каждый обдумывает, что сказать дальше. Что будет с нами? Готов ли сам Лиам быть рядом со мной после этого? Готов ли он смотреть на меня не этими глазами, полными жалости и сочувствия?

Я украдкой бросаю на него взгляд. Его плечи так напряжены, словно он Атлант, который держит небеса. Волосы растрепаны, лицо измождено. Руки в карманах сжаты в кулаки. Мы все чертовски устали от этого беспорядка.

Взгляд Лиама устремлен в одну точку, будто он сражается с каким-то внутренним демоном. Что если он устал от всех моих проблем? Что если мои раны слишком глубоки, чтобы он мог их вынести?

Я всегда думала, что он сильнее всех, кого я знаю. Его уверенность, умение быть рядом, когда это нужно, умение быть тихим, когда слова излишни. Но даже он может сломаться, не так ли? Даже самая крепкая опора может однажды дрогнуть.

А если я сама не смогу вынести того, что мой сундук с грязной тайной теперь выставлен на всеобщее обозрение? Готова ли я впустить людей, знающих правду, в эту часть своей жизни?

Семья Лиама теперь тоже знает об этом. Ему придется объясняться за весь бардак в театре. О каком будущем со мной вообще может идти речь?

– Я знаю, о чем ты думаешь, Рора, – его голос мягкий, но уверенный. – Ты думаешь, что мы сломаемся. Что мы оба окажемся слишком слабыми, чтобы справиться с этим.

Я не отвечаю, только крепче сжимаю покрывало.

– Но я скажу тебе вот что, – он наклоняется вперед, убирая волосы с моего лица. Его прикосновение легкое, почти неуловимое, но я, черт возьми, вздрагиваю.

Нет, нет, нет.

Это же мой Лиам. Я никогда не отталкивала его.

Лиам замирает. Я не дышу.

И вот он… Удар, который пускает трещины. Удар, от которого пуленепробиваемое стекло разлетается на тысячу осколков. Как и наши сердца в эту секунду.

Я даже понятия не имею, почему дернулась. Почему впервые за всю историю прикосновений Лиама мое тело взбунтовалось. Горячие слезы жгут мои щеки, пока я пытаюсь подобрать слова.

Мне хочется изрезать всю свою кожу. Мне хочется завопить от бессилия.

Потому что я хочу его прикосновений. Только его.

Я ощущаю, как превращаюсь в пульсирующий клубок нервов, обвитый шипами. И, видимо, один из этих шипов уколол Лиама до крови.

– Лиам… – хриплю я, пока он продолжает покрасневшими глазами смотреть на руку, которой коснулся меня. – Я…

– Не надо, – хрипит он. – Я понимаю.

Он засовывает руку в карман и глубоко дышит. Его тело почти трясется от накала между нами, от разочарований и боли этого вечера.

Я опускаю взгляд в пол, потому что мне стыдно смотреть ему в глаза.

– Думаю, нам нужно время, Лиам.

Я не смотрю на него. Мне страшно увидеть боль, причиной которой являюсь я.

Знаю, что он пытается понять, пытается быть рядом, но сейчас я чувствую, что разрушила что-то важное между нами. Мое прошлое забрало контроль, оставив нас на обломках того, что мы строили.

Лиам долго молчит, но его дыхание, резкое и тяжелое, заполняет комнату. Я слышу, как он делает глубокий вдох, будто старается собрать себя по кусочкам.

– Я дам тебе все время мира, но знай: я всегда буду рядом. Не потому, что мне жаль тебя. Не потому, что хочу быть твоим спасателем. А потому, что люблю тебя, Рора. Всю тебя. Со всеми твоими страхами, болью и даже с этим чертовым упрямством.

И он уходит. Хлопок двери режет воздух, как нож, и из меня вырывается сотрясающий тело всхлип. Я зажимаю рот ладонью, стараясь затолкнуть слезы и боль обратно, но это лишь усиливает их. Я ломаюсь снова и снова, пока вся тяжесть вечера не накрывает меня окончательно.