Глава 11. Катя

Что же… медленно бреду к дому, чувствуя себя этакой деревенской Пелагеей или Фросей.

В придачу ещё и спина ноет, руки гудят, а в свитере тёти Глаши стало невыносимо жарко.

Я стаскиваю с головы платок и вытираю им мокрый лоб.

- Ну что, помощница, справилась? — голос Стрельникова раздаётся откуда-то сбоку, заставляя меня подпрыгнуть от неожиданности.

Я поворачиваю голову. Иван сидит на старом чурбаке у стены дома, подпирая спиной бревенчатую кладку.

В руках у него какая-то тряпка и баночка с маслом. Он чистит колун, методично протирая лезвие. Выглядит при этом мужчина умиротворённо, словно это не работа, а медитация.

- Справилась, — бурчу я, кивая на свою кривую поленницу. — Как смогла.

Он окидывает мою архитектурную конструкцию профессиональным взглядом.

На секунду мне кажется, что он сейчас отпустит едкий комментарий про то, как я всё испортила. Но Иван лишь хмыкает. — Для первого раза сойдёт, Финтифлюшка. Завтра покажу, как складывать ровнее, чтобы не рухнула.

Завтра?

Это слово эхом отдаётся в голове. То есть, он еще и назавтра запланировал помучить меня физически?

- Спасибо за вещи... и за бельё, — выдавливаю я из себя стараясь изменить тему , и эти словам благодарности даются с трудом.

Стрельников поднимает на меня глаза от своего занятия.

От его прямого и тяжёлого взгляда невольно приходится сжиматься.

- Не за что, Катя. Тётя Глаша была рада помочь. Сказала, давно у нас таких гостей не было, все больше охотники да лесники заглядывают.

Я представляю себе эту сцену: суровый таёжный отшельник приходит к соседке просить халат для городской барышни. Картинка настолько абсурдная, что я невольно фыркаю от смеха.

Стрельцов замирает, глядя на меня. А потом уголки его губ едва заметно дёргаются вверх. Это почти улыбка.

- Что смешного? — спрашивает он, возвращаясь к своему занятию.

- Ничего, — мотаю головой, пытаясь прогнать неуместное веселье. — Просто представила, как ты... ну...

- Договаривай, — требует мужчина, не глядя на меня. — ...просили халат у соседки, — выпаливаю я и снова начинаю смеяться.

К моему полному изумлению, он тоже тихо смеётся. И сейчас смех делает его каким-то... человечным.

Но и он обрывается так же резко, как и начался. Иван откладывает топор и смотрит на меня серьёзно, даже строго я бы сказала.

- Смейся-смейся. Посмотрю я на тебя завтра, когда спина болеть будет.

- Ой-ой, напугал! — я театрально закатываю глаза, хотя внутри всё сжимается от его близости и этого странного момента единения. Я умею работать!

- Мозгом ты поработала вчера, — отрезает он, вставая с места. Его тень накрывает меня. — Результат видела. Сегодня работала руками. Разницы не почувствовала?

Я открываю рот, чтобы возразить, но он перебивает: — Пошли в дом. Покажу тебе кое-что. И чай будем пить.

Он проходит мимо меня к двери, и я чувствую запах тех самых дорогих духов из шкафа. А до этого момента не ощущала ведь? Может ...специально побрызгался ими? Ради меня? Да ну… точно нет!

Стрельников останавливается в дверях и бросает через плечо: — И сними этот балахон. Оставь только свитер, в доме тепло.

Я остаюсь стоять на крыльце одна, совершенно растерянная.

Этот мужчина командует мной, насмехается надо мной, заставляет работать до седьмого пота... но при этом заботится. Заставляет снять лишнюю одежду, чтобы мне было комфортно. Предлагает чай.

Это какой-то новый уровень игры. Правила которой мне пока непонятны.

Я решила — буду слушаться. Может, потом он поддастся на уговоры.

Вздохнув, я развязываю пояс халата и скидываю его прямо тут, на ступеньках, повесив на гвоздь, торчащий из стены.

Затем вхожу в дом, сняв обувь, прохожу к столу и опускаюсь на лавку.

Свитер тёти Глаши такой огромный, что я могу дважды обернуться в него.

Поэтому подтягиваю колени к груди, натягиваю на них кофту и обнимаю их руками, пытаясь стать как можно меньше.

В этой тишине моё сердце стучит так громко, что, мне кажется, он должен его слышать.

Стрельников возится у печи ещё несколько минут, давая нам обоим время прийти в себя. Наконец, он выпрямляется, берёт две большие кружки и ставит их на стол.

Затем достаёт из шкафчика банку с мёдом.

Иван кладёт в свою кружку три ложки сахара, размешивает, делает глоток.

- Значит... дочь, — произносит он наконец.

Я молча киваю, боясь спугнуть этот момент. Кажется, одно неверное слово — и он снова замкнётся в себе.

Стрельников же смотрит на свою кружку, водя пальцем по её краю. — И сколько ей?

- Пять лет, — шепчу я. — Будет через месяц.

Его рука замирает.

Он медленно поднимает на меня взгляд.

В его глазах нет ничего, как, мне кажется! Абсолютная пустота!

Он переваривает информацию.

-Когда родилась? — следующий вопрос звучит также бесстрастно, но теперь я слышу в нём скрытый напор.

Ему наверняка нужны детали. Что угодно, чтобы заполнить эту пугающую пустоту.

- Двадцать третьего июля, — отвечаю я, чувствуя, как по щеке катится слеза.

Я её не вытираю.

Пусть видит.

Может жалость в нем проявится?

Стрельников моргает.

Он открывает рот, словно хочет что-то сказать, но из горла не вырывается ни звука.

Он просто смотрит на меня, и в этом взгляде впервые за всё наше знакомство я вижу настоящий, неподдельный интерес и какую-то не высказанную , невыплеснутую тревогу или даже боль.

И если бы я не торопилась так в эту чёртову глушь, а получше изучила его дело, то наверняка бы знала что произошло с этим некогда успешным адвокатом.