Глава 14. Иван Стрельников

Громкий гул мотора и неровная дорога — единственная вещь, которая сейчас держит меня в тонусе.

Дорога летит под колёса, тайга проносится мимо размытым зелёным пятном.

Я веду машину на автомате, а в голове творится чёрти что!

Я смотрю на девушку, ворвавшуюся в мою жизнь краем глаза.

Она сидит, вжавшись в пассажирское кресло, и смотрит в окно.

Финтифлюшка!

Более подходящего слова не придумал для неё.

И узнал я ведь её далеко не сразу.

Когда эта столичная штучка ввалилась ко мне во двор, я видел лишь наглую, самоуверенную девицу, очередную посланницу из того мира, который я похоронил.

Я видел в ней лишь помеху. Я хотел её сломать, унизить. Показать ей, что её чары здесь не работают. Здесь другой мир -не её.

А потом из модной сумочки выпала эта прокля́тая фотография, и я увидел её.

Моя дочь!

Моя Машка!

Нет, не она.

Но... как? Как такое возможно?

Те же тёмные кудряшки, тот же упрямый подбородок. Даже улыбка — моя.

Я смотрел на это ангельское личико и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Словно вся жизнь промелькнула перед глазами заново. Боль, пустота, а затем — ослепляющая догадка.

Катя.

Та самая Катерина из клуба.

Мимолётное знакомство, случайная ночь пять с лишним лет назад. Я даже лица её толком не помнил.

Так, смазанный образ.

А она... она исчезла и носила под сердцем моего ребёнка.

И родила.

И вырастила сама — одна.

А ещё…

Пять лет назад, не стало моей семьи. Тяжёлый год.

Авария.

Пять лет я жил в этой глуши, думая, что моя жизнь кончена.

Но смысл жизни оказывается, у меня был.

В Москве, где эта финтифлюшка растила мою дочь.

Я едва не потерял дар речи.

Я смотрел на эту фотографию и видел не просто чужого ребёнка, я видел искру.

Ту самую искру, которую я похоронил вместе со своей Машей и женой Ольгой.

Эта девочка — Настя — была похожа на мою Машку как две капли воды. Только цвет глаз другой — как у меня. У дочери были материны глаза. А у Насти — мои!

В тот момент я всё для себя решил — я помогу. Чего бы это ни стоило.

Пока Катя вчера ковыляла по грязи и строила свою кривую поленницу, я не просто чистил топор.

Я много думал, я работал мозгом.

Ночью, когда девушка спала, я выезжал на возвышенную точку — единственное место, где ловит связь.

Я связался с нужными людьми в столице. Мне скинули дело этого профессора Шильникова. Я изучил его.

Это дутый процесс, и его можно развалить, если хорошо постараться. А я это могу! Я могу твою мать!

Я спасу её. Я спасу нашу дочь.

Но Кате я об этом не скажу.

Не сейчас.

Я смотрю на её напряжённый профиль. Девушка думает, что я бесчувственная скотина. Что я согласился из-за денег или из-за скуки. Она думает, что наш поцелуй ничего для меня не значит.

Она ошибается.

Этот поцелуй... он выбил из меня весь воздух. Когда я вышел ночью и увидел её, я чуть не послал к чертям весь свой план. Хотел просто обнять её и сказать правду.

Но я сдержался.

Потому что она скрыла от меня ребёнка.

Пять лет!

Пять лет она растила мою дочь и не сочла нужным сообщить мне об этом. Привезла мне новость как какой-то ультиматум от босса!

Это бесит и злит до дрожи в руках.

Поэтому я буду играть по своим правилам. Я буду мучить её своим холодом. Пусть думает, что я согласился из-за работы. Пусть трясётся всю дорогу до Москвы и гадает, что будет дальше.

Да- я тоже скотина, не отрицаю этого!

Я свернул на главную трассу, увеличивая скорость.

-Пристегнись, — бросаю сухо.

Катя вздрагивает от звука моего голоса и послушно щёлкает ремнём безопасности.

Мы едем в город. Потом самолёт в Москву.

Я вернусь в мир, который так ненавидел.

Но Катя ещё заплатит за своё молчание. Это будет моя маленькая месть за пять лет тишины.

Я выжимаю из внедорожника всё, на что он способен. Чем быстрее мы покинем эту тайгу, тем лучше.

Краем глаза я наблюдаю за ней.

Катя притихла.

Её пальцы нервно теребят ремень безопасности. Она хочет задать вопрос, я чувствую это кожей.

-Иван... — наконец решается она. — Почему ты передумал? Вчера ты был непреклонен.

Я не отвечаю сразу, а делаю вид, что полностью поглощён обгоном фуры.

Пусть помучается.

Пусть вспомнит каждый свой шаг, каждую причину, по которой она решила, что имеет право лишить меня пяти лет жизни моей дочери.

-Ты же вытащила меня отсюда, — говорю я ровно, переключая передачу. — Твоя миссия выполнена. Или тебе нужно моё благословение?

Она вздыхает и отворачивается к окну.

Обиделась.

Отлично.

Это именно то, чего я добиваюсь. Мне нужно, чтобы девушка была сбита с толку, чтобы её уверенность пошатнулась. Ей полезно почувствовать себя на моём месте.

До аэропорта мы доезжаем в гробовой тишине.

Билеты я заказал ещё вчера.

Наш рейс объявляют с задержкой на час. Стандартная история для этих мест.

- Может, объяснишься? — снова пробует она, когда мы остаёмся одни у панорамного окна. — Просто скажи. Что изменилось со вчерашнего дня?

Я медленно поворачиваю голову и смотрю ей прямо в глаза без единой эмоции.

-Ничего не изменилось, Катя, абсолютно ничего. Я просто решил, что мне пора вернуться к работе. А теперь помолчи, пожалуйста. У меня важный звонок.

Это удар ниже пояса.

Ложь настолько циничная, что она бледнеет. Отворачивается, закусывая губу. Я чувствую укол совести, но тут же подавливаю его.

Она заслужила эти муки, за пять лет молчания. Отхожу от неё , делая вид что разговариваю.

Самолёт взлетает плавно.

Бизнес-класс полупустой.

Моя спутница садится у иллюминатора, я рядом.

Полёт долгий.

Через час Катя сдаётся.

Усталость берёт своё. Глаза слипаются, голова начинает клониться набок. Сначала она опирается о стену, потом сползает ниже.

И в какой-то момент во сне она теряет равновесие.

Её тело безвольно валится в мою сторону, и вот уже голова лежит у меня на плече, а волосы щекочут мне шею.

Я замираю.

Внутри бушует такой ураган. Хочется прижать её, зарыться носом в её волосы и вдохнуть этот запах полной грудью.

А ещё сказать ей всё. Признаться, что эта девочка с фотографии перевернула мой мир. Что я готов свернуть горы ради неё.

Но вместо этого я сижу не шелохнувшись.

Сердце колотится громко, отбивая бешеный ритм.

Этот ураган внутри меня грозит смести все барьеры, которые я выстроил вокруг своей души. И самое страшное — я понимаю, что совсем не хочу ему сопротивляться.

Я живу! Я снова живу!