Глава 17 . Иван

Дело Шильникова.

Смотрю на него вновь и вновь. Единственная надежда.

Часы тикают, отсчитывая минуты до завтрашнего заседания.

Я сижу за столом в своей квартире, заваленный папками, распечатками и сводами законов.

Глаза режет от недосыпа. Я работаю уже вторые сутки без перерыва, но дело не в этом.

Я не могу сейчас сосредоточиться.

Всё здесь напоминает о них. О прошлой жизни. О тишине, которая была наполнена смехом. Каждый угол, каждая тень хранит воспоминание, которое сейчас бьёт прямо в сердце.

Неторопливо встаю и подхожу к панорамному окну.

Город внизу — огненная река из фар и неоновых вывесок.

Москва никогда не спит, и я не могу.

Вчера я ездил в клинику, но не заходил в палату. Сначала просто стоял на улице и смотрел на окна палаты на пятом этаже. Потом долго стоял в коридоре.

Я видел силуэт Насти.

Она была так неподвижна, так хрупка.

И я понял, что вся моя ненависть к миру, вся моя добровольная ссылка в тайгу — всё это было бегством от пустоты. А теперь эта пустота снова со мной, но у неё есть имя и лицо, так похожее на моё.

Я должен прекратить эту пытку.

Эта игра в молчанку с Катей, холод — это ребячество, недостойное ни меня, ни ситуации. Она не заслужила мою ярость, а Настя не должна страдать.

Я больше не могу терзать всех этой неопределённостью.

Ещё подумав, беру телефон.

Номер её я взял в офисе уже на следующий день подрывание в Москве.

Вздыхаю и решительно набираю текст.

Катя, нам нужно поговорить. Не в офисе и не в больнице. Приезжай ко мне. Адрес скину следом. Это важно.

Я нажимаю - отправить и откидываюсь на спинку кресла.

Жду.

Телефон вибрирует почти мгновенно.

- Зачем? О чём нам говорить?

Её ответ колючий и настороженный.

Я не отвечаю, лишь просто скидываю адрес.

Теперь остаётся только ждать.

Я подхожу к бару, но даже не наливаю себе. То чтобы выпить сейчас — это слабость, а мне нужна кристальная ясность ума. Затем подхожу к окну и снова смотрю на город.

Надеюсь, Катя приедет?

Я хочу, чтобы она увидела это место. Увидела как женщина, которая должна понять, отчего я отказался и ради чего возвращаюсь. Я хочу, чтобы она поняла: здесь, в этих стенах, умерла часть меня вместе с моей семьёй. И здесь же, возможно, начнётся что-то новое.

Если она приедет, это будет первый шаг. Если нет... что ж, я всё равно выиграю дело завтра.

Но проиграю что-то гораздо более важное.

Проходит час, а я всё ещё стою у окна, не чувствуя усталости.

Раздаётся звонок в дверь, и я знаю, что это она.

Торопливо иду к двери, и с каждым шагом сердце бьётся всё громче, наливаясь свинцовой тяжестью.

Я открываю замок и вижу девушку.

Она сменила офисный наряд на простые тёмные джинсы и объёмный свитер, но выглядит при этом так, что у меня перехватывает дыхание. Волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и падают на лицо.

Она уже не финтифлюшка, а простая девушка — очень милая.

Я замечаю, как она кусает губу, и понимаю, что нервничает не меньше моего.

- Ты пришла, — говорю я.

- Ты сказал, это важно, — её голос чуть дрожит. — Завтра суд. Я не могла не прийти.

Я отступаю в сторону, молча пропуская её внутрь.

Катя входит в квартиру и замирает.

Я наблюдаю, как она медленно поворачивается, оглядывая просторную гостиную.

Её взгляд скользит по стеллажу с детскими книгами, по брошенной на диване кукле, по панорамному окну, за которым кипит ночная Москва.

- Это твоя квартира?

- Да… и время здесь остановилось в тот день, — мой голос звучит глухо. — В день аварии.

Я прохожу мимо неё к книжному стеллажу. Слегка касаюсь корешков книг кончиками пальцев, а затем достаю небольшую фоторамку и несу её к девушке.

-Смотри, — я протягиваю ей фотографию.

На снимке — моя дочь Маша. Ей здесь лет пять, она смеётся, сидя на качелях в парке. Яркое солнце играет в её кудряшках.

Катя берёт рамку дрожащими руками. Она смотрит на фото моей дочери, а затем медленно поднимает на меня глаза.

В них… понимание и шок.

- Иван... — выдыхает она.

- Смотри внимательнее, Катя, — мой голос спокоен, хотя внутри бушует ураган. — Смотри на её улыбку, на её волосы и упрямый подбородок.

Катя переводит взгляд обратно на фотографию. А потом её глаза расширяются ещё больше. Она прикрывает рот свободной рукой.

- О боже... — шепчет она.

-Теперь понимаешь? — я делаю шаг навстречу. — Теперь ты видишь?

Девушка кивает, не в силах произнести ни слова. По её щеке катится слеза и падает на стекло фоторамки.

Её Настя — точная копия моей Маши.

Я смотрю на Катю, и ураган внутри меня достигает своего пика.

- У твоей дочери мои глаза, Катя. Неужели ты думала, что я не узнаю? Неужели ты думала, что я мог не догадаться?

Катя смотрит на меня, и в её глазах я вижу целый океан. В нём смешались и вина, и облегчение, и страх, и та самая отчаянная надежда, которая, как и меня её, сейчас сжигает изнутри. Фотография выскальзывает из её пальцев, но я успеваю подхватить рамку, не давая ей упасть на паркет, и ставлю снимок обратно на полку.

-Тогда почему... — её голос срывается, она сглатывает ком в горле. — Почему ты молчал, Иван? Все эти дни... ты вёл себя так, будто я для тебя пустое место. Ты мучил меня!

Я делаю ещё шаг и оказываюсь прямо перед ней.

-Потому что был упрямым глупцом, — выдыхаю я, и слова даются мне с трудом.

Я протягиваю руку и осторожно, почти невесомо, убираю прядь волос с лица девушки. Она не отстраняется.

- Но так нельзя, Катя. Это было... жестоко. Я не могу больше так, когда на кону стоит жизнь дочки.

Катя смотрит на меня пристально, а потом делает то, чего я не ожидаю. Она утыкается лицом мне в грудь. Я чувствую, как её плечи дрожат от беззвучных рыданий.

Я замираю на долю секунды, а затем мои руки сами смыкаются вокруг её талии.

- Я так боялась... — шепчет она мне в рубашку. — Так боялась твоей реакции.

Я прижимаю её к себе ещё крепче, чувствуя, как бешено колотится её сердце?

- Больше не бойся, — мой голос звучит глухо, но твёрдо. — Я клянусь тебе, Катя, что сделаю всё возможное и невозможное. Я переверну этот чёртов город вверх дном, но в ближайшее время профессор Шильников будет в операционной. Я спасу её. Спасу нашу дочь.