Глава 7. Катя

Стрельников чуть отстраняется и смотрит мне прямо в глаза с ледяным таким спокойствием.

-Так что можешь не стараться. Хотя...

Его взгляд на мгновение опускается ниже, туда, где полотенце опасно натянулось на груди из-за моего прерывистого дыхания.

И в этот миг я понимаю — он врёт.

Ему не пофиг, совсем не пофиг!

Ткань полотенца между нами натянута так туго, что я чувствую абсолютно всё.

И это всё говорит о том, что его броня дала трещину.

Иван резко отпускает меня и отступает на шаг назад.

- Иди ополоснись холодной водой и приходи в дом ужинать. Раз уж ты здесь застряла... гостьей.

- Застряла? Почему это я застряла-то? — ничего не понимая спрашиваю я.

Но Стрельников ничего не отвечает, он просто быстро выходит прочь, оставив меня одну.

Застряла?

Почему же это я застряла? Всего лишь ночь… она пролетит быстро.

Но его слова крутятся как заевшая пластинка в голове, пока я стою посреди парилки, всё ещё чувствуя фантомное тепло его рук на талии.

И тут до меня доходит.

Ой! Он ведь, оказывается, узнал меня! А в какой момент? Может, сразу? А я тут расписалась перед ним…

Всё это время Стрельников знал, кто я такая. Эта мысль бьёт посильнее, чем все его хлёсткие удары веничком по коже вместе взятые.

Он помнит ту ночь? Помнит во всех деталях.

И теперь мой жалкий спектакль с соблазнением... для него это было лишь подтверждение того, что я та же самая Катя. Наглая, отчаявшаяся девчонка из прошлого. Господи, какой стыд!

Горячие слёзы наворачиваются на глаза, но я зло смаргиваю их.

Хватит плакать!

Плакать будешь потом, когда вернёшься в Москву ни с чем.

Я теперь даже не знаю, что делать? Может быть, ещё одну попытку соблазнения?

Боже… наверное, я выгляжу жалко? Никчёмно?

Я быстро собираю свою одежду с лавки. Выскальзываю из жаркой бани в предбанник, где воздух кажется прохладным.

Здесь стоит широкая скамья и старое зеркало в потрескавшейся раме.

Я снова натягиваю его рубашку прямо на голое тело. Она пахнет им — немного дымом и тем самым дорогим одеколоном, который я заметила ещё в шкафу.

Запах окутывает меня, вызывая странный трепет, который я пытаюсь задавить на корню.

Затем выхожу на крыльцо, сжимая в руках комок своего кружевного белья.

Стыд-то какой... Да и надевать грязное после бани — то ещё удовольствие.

Надо постирать. Высохнет быстро, ведь очень тоненькое всё.

Я возвращаюсь в парилку.

Затем беру свой бюстгальтер и трусики и тщательно прополаскиваю их в тазу с чистой водой, стоя́щем у входа.

Отжимаю и, выйдя обратно, аккуратно вешаю бельё на верёвку, которую заметила неподалёку. Пусть сохнет.

Покончив с этим занятием, я чувствую себя немного лучше.

По крайней мере, физически я чистая. А скоро и бельё высохнет. Вот только платье? Его бы тоже следовало прополоскать.

А вот морально я подавлена.

Я запахиваю рубашку поплотнее и, глубоко вдохнув вечерний воздух, шагаю к дому.

И кажется, что каждый мой шаг отдаётся гулким стуком сердца.

Что он скажет? Как посмотрит?

Мой план провалился с оглушительным треском. Теперь я не просто финтифлюшка.

Я напоминание о его прошлом, которое он так отчаянно пытался забыть. И мне предстоит ужин наедине с человеком, который видит меня насквозь.

А ещё… Настя…

Там далеко ждёт меня моя дочь! Моя…и не только.

Я шагаю к дому, утопая в его огромных резиновых сапогах.

Чвак-чвак,— хлюпают сапоги по грязи.

Поднявшись на крыльцо, я с облегчением стаскиваю их.

Оставив сапоги у порога, босиком ступаю на прохладные доски веранды.

Открываю дверь и замираю на пороге.

Стрельцов уже здесь.

Он сидит за столом, скрестив перед собой руки, и наблюдает за мной. В доме горит только одна небольшая лампочка под самым потолком, бросая на его лицо глубокие тени.

Стол накрыт на двоих: простая картошка в мундире, миска с солёными огурцами и... банка тушёнки.

Выглядит странно уютно и дико одновременно.

Но даже от этой незатейливой еды в животе урчит.

Ааа… я ведь последний раз ела утром в самолёте.

- Проходи, не стой в дверях, финтифлюшка, — его голос звучит ровно, без единой эмоции. — Ужин стынет.

Я делаю несколько шагов внутрь.

Под его тяжёлым взглядом я чувствую себя ещё более голой, чем в бане.

А он… этот мужчина смотрит на меня так, словно препарирует взглядом, изучая каждую черту моего лица, пытаясь найти там ответы на свои вопросы.

Секунду спустя я опускаюсь на лавку напротив него.

Между нами — стол, но он не создаёт ощущения безопасности.

Я очень напряжена.

Стрельников молча подвигает ко мне тарелку с дымящейся картошкой.

- Ешь.

Почему-то это его — ешь, звучит как приказ.

- Спасибо.

Я беру картофелину рукой и понимаю, что она горячая, хорошо так обжигает пальцы.

Мы молчим.

Есть вдруг совершенно перестаёт хотеться. Кусок застревает в горле под этим пронизывающим взглядом.

Наконец, я не выдерживаю. Поднимаю глаза и встречаюсь с Иваном взглядом.

- Вы всё помните? — мой голос почему-то дрожит и, кажется, звучит слишком тихо в этой гнетущей тишине.

Ну зачем? Зачем я это спрашиваю? Я вообще не это хотела…

Вижу, что его губы едва заметно кривятся и это не улыбка, а её горькое подобие.

- А ты надеялась, что нет, Катя? Что можно вот так просто заявиться через пять лет, и я тебя не узна́ю?

Стыд обжигает сильнее, чем банный жар.

- Я не знала ...что это вы… Я думала…

Осекаюсь, не зная как сказать.

- Ты много думаешь, Катя, — перебивает он. Его поза расслаблена, но глаза остаются острыми, даже колючими.

- Да! — выкрикиваю, не выдержав, я.

Затем вскакиваю и упираю руки в бока.

Правда так и крутится на языке, но не знаю, смогу ли я произнести её вслух.