Глава сорок восьмая: Йори

Глава сорок восьмая: Йори

— Что случилось-то?

Бабушка дипломатично стоит в дверях гостиной, держит руки в кармане передника и наблюдает за тем, как я в который раз пытаюсь растолкать вещи по сумкам. Как это вообще возможно, что я приехала с двумя довольно легкими и свободными, а сейчас не могу затолкать даже две трети привезенной одежды? Магия домовых эльфов, как у Роулинг.

Снова пытаюсь втиснуть пижаму, но это бесполезно. Легче натянуть сову на глобус.

И обессиленно сползаю на пол, закрываю лицо руками. Нужно выплакаться. Выреветься. Выораться, в конце концов. Но я просто не могу. Как будто меня скрутили ржавой колючей проволокой, а рот закрыли стальными скобками. И все накопленные чувства клокочут во мне маленькими взрывами, как раскаленный ядерный реактор в саркофаге: все взрывается глубоко внутри, разрывает меня на так много кусочков, что и не понять, почему я до сих пор жива и не истекаю кровью от миллионов маленьких трещин.

— Я всех подвела, ба, - говорю, роняя голову на скрещенные руки. То ли руки слишком холодные, то ли лоб очень горячий, но изо рта вырывается шипение, словно на раскаленную сковороду упали брызги воды. – Не сдержала обещание. Сказала, что помогу – и сбежала, как трусиха.

— Ну, отступление – это еще не проигранная война, а только проигранное сражение, - философски изрекает бабушка. – Что случилось? С женихом поругалась?

А я не знаю, что ей ответить. Нет, я ни с кем не ругалась, я просто, как многие героини моих же книг, сперва сделала, а уже потом подумала. И самое ужасное, что уходила я с твердой уверенностью, что спасаю то немногое, что от меня осталось, а сейчас мне не нужно ничего, не жалко даже порванного в клочья сердца, потому что я не знаю, как буду жить дальше. Что будет с моим миром завтра и послезавтра, если уже сейчас мне хочется скулить от боли, а ведь на моих руках еще остался запах моего Андрея.

Странно, но улица подавляла меня своим шумом, но сейчас стены квартиры надвигаются, грозя раздавить.

— Я пойду… погуляю.

Чувствую, как вырываюсь из сухих, но крепких рук этой мудрой женщины. Она говорит, чтобы хоть шапку одела, потому что снова свалюсь в постель с температурой. Почти наверняка свалюсь, но может это и к лучшему. Хотя бы неделю проведу в счастливом беспамятном бреду.

Пока иду по лестнице – перед глазами все плывет, рука дважды промахивается мимо перил, уже перед выходом спотыкаюсь о маленький порожек.

Выхожу на крыльцо, в тусклый свет фонаря, набираю в грудь колючий морозный воздух – и проглатываю с болезненной судорогой.

— Не надоело от меня бегать, выдумщица? – Андрей опирается о капот машины, скрестив руки на груди и вытянув перед собой ноги. Даже без куртки, как будто на улице весна, а весь снег – бутафорский. – Не надоело делать вид, что я тебе на хрен не нужен? Я же и поверить могу.

Он… настоящий? Или у меня уже горячка?

— Ты… настоящий? – Мой мозг официально отключается.

— Подойди и проверь.

— Нет! – почему-то выкрикиваю я, и в ответ на мои спрятанные за спину руки Андрей заливается смехом. – Пусть ты лучше будешь моей фантазией.

Лучше бы, конечно, самой реальной в мире фантазией.

— Ладно, маленькая, а теперь вернись в дом, оденься во что-то теплое и выходи ко мне.

— Мне не холодно. – Я бы даже сказала, что слишком жарко, как будто меня очень медленно доводят до кипения на слабом огне. И кровь приливает к лицу сразу вся, тяжело, чуть не сшибая с ног, а потом уходит, как прилив, и меня тянет назад. Хорошо, что есть перила - и я хватаюсь за них двумя руками, как будто следующей волной меня смоет со скользкой палубы. – Мне очень, очень… очень жаль.

— А мне очень жаль, что ты – упрямая, как… - Андрей громко и нарочито выразительно откашливается в кулак. – В дом, женщина, оделась тепло – и вышла ко мне. Что-то неясно?

Умом я понимаю, что он ведет себя просто отвратительно: командует, не пытается быть хоть немного более осторожным в выражениях, не щадит мои чувства и наверняка насмехается над моим жалким положением. Но моему сердцу нравится его несносный характер. И в общем все в нем. Наверное, поэтому вместо того, чтобы развернуться и зайти обратно в подъезд, я продолжаю таращиться на этого невозможного мужчину, как будто за те несколько часов, что мы не виделись, успела пролететь целая жизнь.

— Мне до трех что ли считать? – подсказывает Андрей.

— Я боюсь, что ты куда-то денешься, - озвучиваю совсем уж невыносимую глупость. И быстро, пока он не высмеял ее более едко, продолжаю: - Хотя, стал бы ты приезжать, чтобы потом деваться с глаз, да?

— Умница. Я жду.

Возвращаюсь обратно в квартиру, и судя по тому, что бабушка встречает меня на пороге с чашкой горячего, пахнущего липой чая, она видела моего гостя в окно. Неловко благодарю ее, натягиваю варежки и шапку, обворачиваюсь шарфом до самого носа в надежде, что хоть так спрячу красные от стыда щеки, беру кружку и выхожу на улицу.

— Ты вышла с чаем? – Андрей вздыхает и немного устало улыбается.

— Бабушка волнуется за мой душевный покой, - выбираю самую размытую формулировку. – Она из тех, кто считает, что липовый чай – лекарство от всех болезней. Даже от переломов

— А от неуверенности помогает? – Андрей немного подается вперед, а я инстинктивно отступаю назад. Он проводит ладонью по колючему подбородку. Передергивает плечами. – Вроде рожа та же самая, в Квазимодо не превратился.

— Я не могу трезво мыслить, когда ты вторгаешься в мое личное пространство. – Хотя, куда уж больше, если даже на расстоянии чувствую его запах и из последних сил сжимаю ладони вокруг кружки, чтобы не броситься к нему на шею. Может быть, этот разговор – самый последний в нашей жизни. Может быть, он приехал сказать, как сильно разочарован - и я стала последней каплей, переполнившей его чашу терпения и доверия женщинам. – Я должна сказать тебе, почему ушла. И лучше сделать это с холодной головой. Так что, пожалуйста, стой, где стоишь.

— Уверена, что хочешь первой? – с сомнением переспрашивает Фенек.

— Абсолютно.

Именно сейчас – мой Рубикон. Я же себя знаю: либо скажу все, как есть и прямо сейчас, либо больше никогда не заикнусь и до конца жизни буду носить несказанные слова мешком с камнями.

— Если ты по поводу того, что сказал мой брат…

— Андрей, пожалуйста! – Я поздно соображаю, что от нервов даже топнула ногой, а мой невозможный мужчина в ответ на это просто делает приглашающий жест, оставляя за мной право первой нести чушь. – Спасибо.

Открываю рот – и закрываю его, не проронив ни звука. Потому что моя решимость, которой было так много, что она распирала меня изнутри как воздушны шарик, внезапно беззвучно лопается. И остаюсь только я: маленькая испуганная выдумщица, в самый ответственный момент своей жизни внезапно разучившаяся говорить.

— Я знаю, что пообещала тебе свою помощь, - начинаю неуверенно. – Что ты на меня рассчитываешь, потому что доверяешь. Честное слово, я никогда в жизни не хотела обмануть твое доверие или подвести, или оставить одного в ответственный и важный момент. Но я… правда не могу. Твой брат прав: тебе нужна женщина с холодной головой, которая будет хорошим деловым партнером и никогда не наделает глупостей.

— Ты собралась сдать наш план матери Совы? – прищуривается он, но на этот раз даже я со всей своей недоверчивостью вижу лишь попытку улыбнуться над моим слишком серьезным видом. – Или требовать денег за развод?

— Нет… и нет. – Я загибаю два пальца в ответ на оба его вопроса. – Просто, прости, но у меня проблемы с холодной головой, когда дело касается тебя.

— Я рад, что ты теряешь от меня голову.

— Фенек, прекрати! Я же пытаюсь быть серьезной! 152e1bc

— Хорошо, выдумщица, но не обещаю, что и дальше буду таким же милым сговорчивым парнем. Считай, что прямо сейчас делаю ради тебя огромное исключение.

Почему-то это его «и дальше» вселяет в меня крошечную искру надежды. Стараюсь ее придушить, чтобы еще раз не свалиться с запредельной высоты прямо на острые камни, но ничего не получается. Поэтому остается только надеяться, что на этот раз я точно разлечусь вдребезги и от меня просто ничего не останется, и нечему будет болеть.

— Я просто… кажется… слишком сильно тебя люблю, чтобы быть просто временной женой. – Эти слова произнести не так уж сложно. И после них во мне появляется странная эйфория. Как будто поборола свой самый большой страх и теперь могу смело смотреть ему в лицо. – Но ты и так это знаешь, да?

— Ты солируешь, выдумщица, я не буду вторгаться своим мужланством в твой монолог. Надеюсь только, что, когда придет моя очередь, ты проявишь столько же уважения в ответ.

Было бы гораздо проще, если б после моих этих слов он все-таки сказал, что чувствует. Простое: «Извини, ты же помнишь, что я одиночка и что у меня принцип не ввязываться в серьезные отношения» - и я больше просто не открыла бы рот.

— Ты важен для меня. Не просто как красивый мужчина, не просто как человек, чей мозг вызывает у меня непрекращающуюся эйфорию. Ты важен как мужчина, которого я хочу называть своим. По-настоящему. Не боясь споткнуться о твою холостячность. Не боясь, что через несколько месяцев все закончится - и ты уйдешь в новую жизнь, свободный и с честно отвоеванной дочерью, а я останусь просто Йори с разбитым сердцем. Это эгоизм, наверное, но я не очень подхожу на роль нелюбимой жены декабриста. Прости, что я не сказала сразу. Но еще есть время. Уверена, ты найдешь подходящую беспроблемную замену и будешь рад, что вовремя избавился от глупой влюбленной писательницы.

— Если ты не против, я бы хотел говорить сам за себя, - довольно жестко обрывает мои попытки спрятаться за бесшабашностью Андрей. – Но раз ты зашла на мою территорию, то, полагаю, все свое ты уже высказала. Передаешь эстафетную палочку?

Тупо киваю. Хочется сказать много, намного больше, но в сухом остатке это все равно будет еще одним признанием в моей слабости. Самобичевание я оставлю на потом, когда вернусь домой и грустными дождливыми вечерами буду мечтать о той жизни, где мне хватило смелости не сбежать и – кто знает? – за пару месяцев вынужденного договорного брака переубедить своего одиночку довериться еще один, последний раз.