Глава 36. Юлия

Я знаю, что наша прогулка – не променад двух давних друзей, а повод для того, чтобы поговорить. Уверена, нам есть, что сказать друг другу, а наше общее молчание, с которым мы добрались сюда, – лишь временная отсрочка сложного разговора, возможно, именно того, о котором говорила Диана. Но здесь, в поле, усыпанном луговыми цветами, я нахожусь в своей стихии, и настроиться мне будет гораздо легче, вдыхая ярко выраженный камфорный запах аптечной ромашки: мелкой, корявой, неказистой, но действующей успокаивающе на мои натянутые нервы. Мои любимые цветы – дикорастущие соцветия: живые, неподдельные, с наполовину облетевшими лепестками, впитавшими солнце, приспособленные к непогоде и умеющие выживать под порывами ветра. С ними не сравнится ни один импортный идеальный цветок. Глубоко затягиваюсь ароматом, расправляя легкие, и подставляю лицо теплому ветру. В этом моменте прекрасно все: ромашковое поле с редкими вкраплениями языков пламени красного мака, оттенки меда в воздухе, источаемые «желтой кашкой», яркое солнце уходящего лета, кучевые облака, парящие в голубом небе, и высокий парень, неторопливо шагающий рядом. И если на мгновение закрыть глаза, я могу почувствовать счастье. О нем не хочется кричать на весь мир, оно не материально и его не купишь за огромные деньги. Оно прямо здесь – в близком человеке, в его улыбке и дыхании, в прикосновении ветра к волосам и протоптанной дорожке в поле, в молчании и в способности все это видеть, ощущать, трогать и наслаждаться. Замечаю, как Степа притормаживает, и останавливаюсь тоже. Слежу за его движениями: он лезет в задний карман джинсов и достает телефон. Отвожу взгляд в сторону, чтобы не ущемлять его в действиях своим пристальным вниманием. – Номерок оставишь? – должно быть, этот вопрос предназначен мне, а не шмелям, курсирующим над полем. Я поворачиваюсь к Игнатову и смотрю непонимающе. Он выгибает бровь, примечая мое замешательство, и торопится пояснить, – чтобы в следующий раз звонить тебе, а не искать – через кого можно передать информацию, и у кого постоянно разряжен телефон, – усмехается с откровенной претензией. – Диана передала, что ты был в аэропорту, – спешу защитить подругу. Сейчас претензия звучит в моих словах, но я хочу, чтобы до него дошло – эта информация меня пошатнула. – И все? – уточняет. – Нет. Еще ты просил, чтобы я себя не накручивала, – поджимаю губы. Кивает. – Но ты накрутила, – заключает. Из каких соображений он делает это, – не представляю, но он прав: я себя накрутила, но не собираюсь ни опровергать, ни подтверждать это заключение, чтобы не упрощать ему задачу, потому что, черт подери, я не находила себе места! Я и сейчас чувствую, что занимаю чужое, находясь рядом с ним, а он не спешит со мной объясниться. Отворачиваюсь и смотрю вдаль. Во мне эмоции такие же пестрящие как краски на поле. От прогорклой за утро тоски по нему до смятения и обиды. Чувствую, как Степа ощупывает мое лицо. Всматривается в него, читает, ищет ответы. – Мы расстались с Сарой, – тотчас возвращаю ему свой взгляд. Эта фраза запускает во мне несколько противоположных реакций, одна из которых тормозит мое взбунтовавшееся сердце облегчением, а другая прокалывает его иглой совести. Они расстались. Они расстались… – Я проводил ее в аэропорт, – вываливает на меня информацию, которая слишком громоздкая и тяжелая, чтобы я могла её легко обработать. Кружит внимательно по овалу лица, заглядывает в глаза, ожидая реакции. А мне катастрофически сложно найти для него подходящие слова, кроме: – Мне… жаль, – шепчу, пряча взгляд, потому что в нем он без труда прочитает отчаянную ложь. – Мне тоже, – криво усмехается. – Жаль, что мы с Сарой не сделали этого раньше. Еще в Израиле, – поднимает голову и смотрит в небо. – Блть, я такой придурок, – опускает лицо и пинает сухой комок черствой земли. Морщусь. Слышать от него грубость настолько же непривычно, насколько чувствовать к нему нечто большее, чем дружеская симпатия. – Пытался приспособиться в умирающих отношениях. Тупо цеплялся за них, не понимая зачем и для чего. Привез Сару в родительский дом, дал ей надежду, а потом облажался, отняв друг у друга время. Ошарашенно смотрю на парня. Его откровения расшатывают сухую землю под ногами, вызывая головокружение. – Я не знала, что у вас… Вы выглядели счастливыми и… – обнародованные факты разводят слякоть в моей голове, отчего я не могу говорить внятно. Во рту пересохло, и даже аромат любимых ромашек не может меня сейчас стабилизировать. – Счастливыми? Когда, находясь в отношениях с одной, в башке маячит совершенно другая, насколько каждый в этих отношениях счастлив? – жалит меня взглядом. Мне не нравится его тон. Он словно меня упрекает в этом. – Я не знаю. – Не знаешь, – усмехается недобро, – ты и тогда не знала, – наклоняется и дергает колосок. Откусывает корень и зажимает стебелек в зубах, агрессивно его пережевывая. – О чем ты? – прищуриваюсь. Он молчит, а я не понимаю, каким образом между нами успела образоваться пропасть, а мое утреннее смятение трансформировалось в раздражение, с которым я хочу его ударить, толкнуть, выбить из него этот долбанный пафос. – О чем ты?! – кричу, черт возьми. Он меня бесит, и он зол! Но и я тоже! Сжав кулаки, чувствую, как клокочет во мне возбуждение. – Ты правда не понимаешь? – орет в лицо. – Просвети меня, – толкаю его в грудь. Мы ругаемся. Мы, мать твою, ругаемся! И если это чертов рикошет от его расставания с Сарой, то я ему не помощник! Я не могу больше смотреть на него как на друга, и сопереживать я ему не собираюсь тоже! Он перехватывает мои ладони и заводит руки мне за спину, громыхая практически у самых губ: – Потому что, блть, в моей башке ты, – остро мечется по моему лицу, – всю мою гребанную жизнь занозой в ней сидишь. Вот такой я дебил, Филатова! Вот такой я херовый друг, у которого, блть, стоит на подругу! Такой мудак, который, блть, тебя любит! – а следом его агрессивные губы сминают мои.