Глава 37. Степан

\ Освобождаю ее руки, чтобы обхватить ладонями Юлькино лицо и вжать в своё, но получаю приличный толчок в грудь. Делаю шаг назад, отступая. С гладких плечиков послетали бретельки сарафана, открывая умопомрачительный вид на ее вздымающуюся грудь, но Филатовой совершенно плевать на свой внешний вид, ее глаза блестят бешенством, и оно направлено на меня. Я взбешен тоже. Меня изнутри ломает так, что пустое поле – для нас сейчас лучший вариант, потому что я настроен крушить и ломать. Эту гребанную возведенную между нами стену «дружбы», которую она так упорно выстраивала годами. – Ты… ты сейчас серьезно? – ее голос дрожит, а глаза искрят удивлением, но, блть, я ей говорил уже эти слова. Говорил! – А разве по мне видно, что я настроен шутить? – Я не знала. Я считала, что… – Знали все! В наших семьях разве что Герман не догадывался, как, блть, глупый малолетний недоросток Степа ссался рядом с Юлей Филатовой. Вот только куда ему до охуе*го баскетболиста, да, Юль? А сейчас? Сейчас я достаточно для тебя хорош? Она меня никогда не понимала: ни тогда, ни сейчас, но если шесть лет назад я молчал и довольствовался тем, что дают, то сегодня мои яйца достаточно отрасли, чтобы наглядно показать – дружбы с ней в моих планах больше не числится. Юля смотрит на меня как на приведение, как на нечто, которое видит впервые. Ее подбородок напряжен, а распахнутые глаза настолько огромные от изумления, что я готов поверить в то, что все мною сказанное – для нее шокирующая новость. – Я никогда так не считала! Никогда не выделяла в тебе внешние недостатки! – понизив голос, крутит головой. – Но ты выбрала его! Шесть лет назад ты выбрала его! Я ору на нее! Просто потому, что мне нужно проораться за эти чертовы годы, когда я притворялся рядом с ней долбанным другом, не позволяя себе даже дышать на нее, а сейчас я хочу сделать ей больно. Я, сук*, так ее люблю, что хочу сделать ей больно. Эта нездоровая хрень, граничащая с нежностью и грубостью, но у нас, кажется, настал тот самый момент, когда мы можем нарушать границы. – Я никого не выбирала, – рычит Филатова, делая шаг ко мне. – Я даже не знала, что у меня был выбор, – расправляет руки в стороны. – У меня был парень, с которым я встречалась, и лучший друг, с которым с раннего детства сидела на одном горшке. О каком выборе ты говоришь? Мне только исполнилось девятнадцать, Степ. А тебе даже восемнадцати не было. В чем ты меня обвиняешь? В том, что не отвечала на твои чувства, о которых не знала? – Шесть лет назад я признавался тебе в них, но ты… – Но я не помню, – перебивает и обнимает себя руками. Отворачивается и смотрит в поле. – А ты не нашел в себе мужества мне рассказать. Я тебе звонила, – оборачивается и фарширует меня упреком, укором, обидой, всем тем, отчего я начинаю чувствовать себя полным ничтожеством, – и писала. Но ты посчитал уместным вычеркнуть меня из своей жизни, сменив номер. Да, блть, это так! Я вычеркнул ее из своей жизни. С той ночи, когда мой мир разлетелся к чертям. Мир, в котором моя Юлька Филатова стала чужой, испачканной, присвоенной… Flashback. Шесть лет назад Я знал, что свою успешную сдачу первого экзамена в летнюю сессию Юля отмечала в ночном клубе. Эту информацию я выпытал у сестры. Наше противостояние с Соней заканчивалось перемирием тогда, когда дело касалось Филатовой. Я сидел у ее подъезда. Под ярким фонарем, бьющим по глазам, и всматривался в темноту двора. Я как-то сразу понял, что такси, вынырнувшее из-за угла, везет Юльку. Машина остановилась в начале дома, не доехав до подъезда несколько десятков метров, но меня не нужно было просить, чтобы я ринулся навстречу. Она вывалилась из тачки ни одна. С охреневшим баскетболистом, рожа которого светилась начищенным самоваром. Я его ненавидел, а он стебал меня каждый раз, когда у института я встречал Юльку с талыми соплями мороженого и веником из ромашек. Смотрел как на сморчка и видел во мне угрозу не страшнее, чем от пугала в огороде. Я, блть, и был такой: тощий пацан, выбравший сдавать химию по ЕГЭ, и достающий ему до пупка. Но в тот вечер я готов был проткнуть его живот своими острыми худыми коленками и засунуть ему в задницу баскетбольный мяч, с которым он не расставался. Он стискивал ее ягодицы, вжимался в нее своим конским пахом и языком демонстративно лазил Филатовой в рот. – Привет, Ромео! – гребанный баскетболист отлепился от Юльки и посмотрел на меня с вызовом. Но я ни хрена его не принял. Я пытался смотреть в глаза Филатовой, но она прятала их от меня, уткнувшись лицом утырку в предплечье. – Юля, – позвал. Я ощупывал ее тело и медленно умирал: легкая блузка, выбившаяся из короткой, пошляцкой юбки, была застёгнута на несколько нижних пуговиц. Весь ее внешний вид был таким же растрёпанным, как волосы на голове. Она выглядела вульгарно. Пошатывалась и едва держалась на своих длинных ногах. Филатова была пьяна, и от этого понимания меня начало тошнить. – Юля, что случилось? – я подался вперед, ощущая, как закипает в венах кровь. – Юль, тебе плохо? – Малышка, – гребанный ушлепок оскалился и зарылся пальцами Филатовой в волосы и потянул назад, впиваясь мерзким прищуром в лицо девушки, – ответь своему Коротышу. Нервничает пацан. – Убери от нее свои руки, – я стиснул кулаки. – Воу, парень, остынь, – насмешливо фыркнул. – Юленьке очень хорошо, не переживай, приятель, – погладил скулу. – Убери от нее свои руки! – прорычал громче. Я знал, что выгляжу мелкой шафкой, тявкающей на слона, но во мне было столько внутренней силы, что, если бы я в тот момент понял, что он тронул ее насильно, – я бы его убил. Я готов был его убить! – Слышь, Ромео, ты меня порядком подзаеб*л. Сегодня – последний раз, когда я вижу тебя рядом со своей девушкой, ты меня понял? – обхватил Юлькино лицо, переведя на нее внимание. – Давай, Юляш, я погнал. Добежишь сама? Девушка рассеянно кивнула, проследив, как мудак пакует свои гачи в салоне дожидающегося его такси, и как только машина скрылась за углом многоэтажного дома, поплелась в сторону своего подъезда, спотыкаясь на шатких ногах. – Юль, – сделал несколько шагов в ее сторону. – Отстань от меня! – обернулась. – Просто отвали! А меня прокручивало через мясорубку. Ее размазанная под глазами тушь и распахнутая блузка. Они, блть, вскрывали мне вены. Медленно, изощренно, по миллиметру. – Ты спала с ним? Филатова поморщилась и увела взгляд в сторону. – Ты. С. Ним. Спала? – переспросил настойчиво, хотя прекрасно понимал, но мне нужно было услышать от нее. – Тебя это не касается, Игнатов. Не таскайся за мной! Не позорь меня! – ее голос разлетелся эхом по спящему двору. – Я тебя позорю? – Да! У меня есть парень, и ему не нравится видеть тебя рядом со мной. Она отвернулась и упрямо зашагала к подъезду, но я ее догнал. Вцепился за руки, останавливая. – Юль, я тебя люблю, – задрав голову, метался по ее лицу. Я хотел найти в нем для себя что-то теплое, былое, я не узнавал ее, но мечтал увидеть реакцию на слова, которые дались мне легко. Но в ответ она лишь сипло рассмеялась. – Стёп, дорасти сначала, – высокомерно скривилась. – Это не имеет значение. Он выше, да, ну и что из этого? Он не любит тебя. А я люблю. – Степ, не грузи, а, – болезненно поморщилась, – у меня голова болит. – Тебе плохо, и где он сейчас? Твой парень? Напоил, воспользовался и свалил? Выгрузил, как посылку, у подъезда и бросил. А я всегда буду рядом. Я женюсь на тебе, Филатова! Юлька расхохоталась. Она смотрела на меня свысока, как на несмышлёного ребенка, который лепетал о детских глупостях. А я не врал. Я готов был положить к ее ногам весь мир, если бы она позволила. – Я не пьяная! – закричала. – Меня никто не поил! Это мое решение. И с кем мне спать – я тоже решаю сама. А ты – всего лишь друг, но я уже в этом не уверена. Ты меня напрягаешь своим постоянным вниманием. Дружим дома, окей? В институт ты ко мне не суешься, договорились? – мотнула головой и натужно сглотнула. Всего лишь друг… Ее глаза стали мутными, а взгляд – расфокусированным. – Нет! Не договорились. Он тупоголовый спортсмен. Он тебя не знает. – А ты знаешь? – усмехнулась и поморщилась. – Лучше, чем кто-либо. – Раз так, тогда будь добр – отстань от меня! Ты меня достал! Уходи! Кровь их вспоротых вен вытекала. Я ощущал, как придуманная мною для нас жизнь, которую я рисовал для нее на открытках, постепенно прощалась со мной. – Ты уверена? – Да! – и в ту же секунду она согнулась в приступе тошноты. Ее рвало, и она плакала. А я выл внутри себя. Держал ей волосы, гладил по голове, успокаивал. А она плакала. Растирала пальцами тушь по щекам, прогоняла, кричала, чтобы уходил и не смотрел на нее, а потом звала на помощь. Мы сидели на скамейке. Ее голова покоилась на моих коленях, и мы вместе ждали, когда ее отпустит. Она просила прощения, а я смотрел вперёд. Она ругалась, всхлипывала и снова меня прогоняла. Вжималась мне в грудь и требовала не уходить, а потом уснула. Я перебирал спутанные, грязные волосы в пальцах и следил за мотыльком, мельтешащим в свете фонаря. Я в нем видел себя: так же, как он, летел на Юлькин свет, а света в ней больше не было. Он погас для меня. Не знаю, сколько так просидел, слушая ее редкие всхлипы сквозь поверхностный сон. Разбудил. Отыскал в Юлькиной сумке ключи и проводил домой. Перед моим уходом она назвала меня глупым дураком, но я и так это понял. Дурак, что не разбил ушлепку его холеную рожу. Следующим утром я сдал последний экзамен и, не дождавшись выпускного вечера, через несколько дней уехал в Израиль. И да, она мне звонила, писала, но я сделал так, как она просила – оставил ее в покое.