Глава 38. Юлия

Отъезд Игнатова шесть лет назад стал для меня потрясением. Я даже не знала, что у него вообще в планах была идея учиться в Израиле. Мы достаточно с ним откровенничали, но конкретно этот факт он предпочёл от меня скрыть. О том, что Степа уехал, я узнала от Сони. Это примерно, как прыгнуть зимой в ледяную прорубь. Я писала ему и звонила. На следующий день, как только почувствовала, что могу оторвать голову от подушки, первым делом я написала ему. Все мои отправленные сообщения были проигнорированы, кроме последнего, в котором я признавалась в том, что без его голоса я замерзаю. За окном бушевала духота, а меня знобило под одеялом. Как оказалось позже, последнее мое сообщение Игнатов прочитал перед тем, как сесть в самолет. И с тех пор его местный номер не отвечал. Я понимала, что в нашу последнюю ночь что-то произошло. Я понимала, но не помнила. Как ни старалась напрягать свою память, но из рваных обрывков я не смогла собрать целое полотно, зато для себя уяснила – пить спиртное мне категорически противопоказано. Наша близость с моим бывшим парнем случилась незапланированно. Мы развлекались, а потом он сказал, что его родителей нет дома. Мне казалось, что я была готова перейти на новый уровень в наших отношениях, ведь мне исполнилось девятнадцать. Мои подруги восторгались ощущениями от близости, а мне надоело перед ними краснеть. Двух алкогольных коктейлей оказалось достаточно для храбрости и для того, чтобы потом ничего не помнить. Я практически не помню свой первый раз. Какие-то поползновения и трепыхание на моем теле, а потом – тошнота. Такси, поцелуи в машине, несмешные шутки и Степа во дворе моего дома – это то, что осталось в моей голове, а все остальное мой заботливый мозг предусмотрительно стер из памяти. Но сейчас, когда я узнала правду, я чувствую себя человеком, лишившимся руки или ноги – не важно. Важно – то, что мой мозг ампутировал ключевую часть моей жизни, после чего время повернулось вспять, чтобы свести нас здесь, в этом месте, спустя шест лет. Рассказ Степы для меня сейчас тоже потрясение. Я заставила его рассказать, а в его словах не было претензии. Если бы я не попросила, он ничего бы не сказал. А мне необходимо было знать, где началась наша точка невозврата, но не для того, чтобы оправдать его обиды и поведение или же заняться линчеванием себя, мне просто необходимо было прикоснуться к ампутированному месту, которое за все эти годы где-то под кожей зудело и ныло, и восполнить его недостающей частью. Опустив руки в передние карманы джинсов, Степа смотрит в ту сторону, куда убегает тропинка – в проредевшую тополиную рощу, а я смотрю на его напряженные плечи и ссутуленную спину. Очерчиваю контуры фигуры, любуясь мужской уязвимостью. Высокому, взрослому, основательному мужчине сейчас будто снова семнадцать. А мне… пусть мне будет шестнадцать, и я готова ответить на его чувства. Я не знаю, какие потребности и желания сейчас у него, когда мы обнажили друг перед другом души, мои же желания предельно просты – я очень хочу до него дотронуться, хочу, чтобы продолжил делать то, что делал тридцатью минутами ранее, и не хочу ни о чем думать. Не хочу мусолить наше прошлое, оно и так отняло у нас столько времени. Я хочу отключить свою голову. Рядом с Игнатовым это сделать просто, мне даже можно его не касаться. С другими мужчинами такого не было. Моя голова никогда не отключалась. Я всегда прокручивала, прорисовывала и строила в мыслях модели поведения, общения и развития наших дальнейших отношений. С Игнатовым я не думаю. С ним я чувствую, и сейчас собираюсь именно этим заняться даже с учетом того, что его бывшая девушка не успела покинуть территорию нашей страны. Я собираюсь побыть эгоисткой. Может, конкретно этого мне всегда не хватало – быть собой, а не слушать подружек из группы. Я сама подхожу к нему со спины и обнимаю руками, складывая ладони на его груди. Под ними жестит пульс. Степа резко вздрагивает, но продолжает стоять спиной ко мне. Приподнимаюсь на носочках и вжимаюсь носом в местечко на шее туда, где выступает первый позвонок. Втягиваю его запах – цитруса и лаванды, подмечая, что от него эффект гораздо результативней, чем действие любимых ромашек. Наслаждение от соприкосновения с его телом прокатывается от груди до низа живота, а когда я целую его в шею, слышу, как грузно и долго он выдыхает. Расцепляю руки и веду ими по мужским крепким рукам. Он молчит, но не отталкивает, а, значит, мне можно. Медленно скольжу пальцами вверх, чувствуя, как под ними разбегаются мурашки, провожу по предплечьям, щекочу шею, замечая, как Степа передергивает плечами от моей невинной щекотки. Снова скольжу по рукам, задеваю своими пальцами его, и в ту же секунду они переплетаются. Мое тело прилипло к его спине. Наши руки переплетены, а дыхание рвется. Расплетаю. Он не хочет меня выпускать, а я не могу больше терпеть. Хватаю край его футболки и тяну наверх. Я так хочу. А он помогает. Бросает футболку в траву. Его кожа на спине гладкая и ровная. Она блестит молодостью и мужским крепким здоровьем, а во мне слишком велика потребность его касаться. Мышцы сокращаются под моими пальцами, когда я рисую круги на его спине. Игнатов позволяет мне его трогать, и я трогаю. Он успел познакомиться с моим телом ночью, а я не хочу отставать. Знакомство выходит быстрым и нетерпеливым, ведь мне еще нужно столько всего узнать. Обхожу справа, задев его руку своей. Встаю рядом. На расстоянии двух шагов друг от друга. Его взгляд находит мой. Он больше не жёсткий, но и не мягкий. Он ровно такой, от которого я становлюсь мокрой. Везде. Мои ладони потеют и стопы ног. На спине – водопад, стекающий по позвоночнику под сарафан, капельки возбуждения пробираются под резинку моего нижнего белья. К щекам приливает колючий жар. В глазах Степы мутная пелена, поволока, от которой я задерживаю дыхание, чтобы не растрачиваться на такие глупости. Его губы упрямо стиснуты, а строгие скулы асинхронно танцуют на напряженном лице. Трогаю взглядом твердый подбородок, скольжу ниже по шее, по выступающему кадыку и не успеваю насладиться видом его крепкого торса, потому что прилипаю к рисунку – маленькой букве Ю, выбитой прямо под сердцем. Поджимаю пальчики на ногах, сдерживая себя в эмоциях. Чтобы не закричать, не завопить и не броситься проверять её реальность, а потом вспоминаю о том, что решила ни в чем себе не отказывать. И если до этого момента признания Степы мне казались чем-то фигуральным, то сейчас я знаю – у его чувств есть материальная форма. Два шага между нами – ничто. Я преодолеваю их так же быстро, как прикасаюсь к татуировке ладонью, а потом – губами, чувствуя под ними трепет: мужской, скупой, но такой возбуждающий, когда целую его грудь и обвожу языком вытатуированную букву. Стёпа выдыхает слишком громко, чтобы мое тело не среагировало на этот звук приятной, тянущей судорогой. Под моей рукой сокращаются мышцы его живота, и я смотрю вверх на слегка приподнятый подборок и закрытые глаза Игнатова. Чувствую, как его пальцы зарываются в моих волосах. Он опускает лицо, и в его взгляде я вижу хмель, от которого пьянею сама. Стянув волосы на моем затылке, заставляет подняться и упереться друг другу в глаза, чтобы через секунду я смогла почувствовать его твердые, уверенные, настойчивые губы на своих. Отдаю ему вожжи. Обмякаю, расслабляюсь, вверяю себя. Он лучше знает, что делать с моим телом и с нами…