Глава 14

Санкт-Петербург засыпало снегом. Больше недели над столицей низко и тяжело висели серые тучи, сделав праздник Рождества Христова еще и настоящим праздником русской зимы. С неба сыпало почти не переставая — то влажными хлопьями, то острой секущей крошкой, когда мороз крепчал.

Вот и сегодня о ежедневной прогулке речи похоже опять не шло. Внизу в снежной круговерти суетились темные тени — зная о привычках императора, дорожки спешили убрать, но за небесной канцелярией понятно не успевали.

Деликатный стук в дверь заставил Николая отойти от окна и присесть за письменный стол – очередной посетитель, а значит работа. Дверь приоткрылась и в кабинет заглянул князь Долгоруков, буквально на днях пожалованный в императорские флигель-адъютанты. Бодро отрапортовал:

— Князь Алексей Федорович Орлов, Ваше императорское величество.

— На тон ниже, господин генерал-адъютант, — скривился Николай, — просите.

— Прошу прощения, — сконфуженно пробормотал мужчина и исчез из виду.

По-военному четко печатая шаг, в кабинет вошел преемник Бенкендорфа начальник Третьего отделения и плотно прикрыл за собой дверь.

— Есть новости из Севастополя, Николай Павлович. Прикажете доложить?

— Прошу присаживаться, — оживился император, быстро окинув взглядом плотную фигуру и взглянув с ожиданием в хитровато улыбающееся округлое лицо главного жандарма с озорными ямочками на щеках. С облегчением улыбнулся в ответ.

— Выражение вашего лица, надеюсь, соответствует новостям.

— Именно так, — кивнул тот, — мои новости никак не смогут вас огорчить.

— То письмо от Константина Николаевича... — согласился император, — ничего огорчительного в нем также не было, наоборот — весь отдается службе. Отчего и не жду плохого. Так что там нового?

— Господин контр-адмирал живо заинтересовался Амалией Сергеевной Волгиной, молодой вдовой некого Волгина…

— Не так важно чьей именно, — поторопили его, — и насколько он заинтересован?

— Пару раз был замечен в уединенных прогулках по городу, а на приеме, данном Константином Николаевичем местному обществу в ответ на приветственный, так и вовсе… открыл вместе с Волгиной бал, что говорит об особенном отношении. Тамошнее общество изрядно оживилось и обсуждает новость. Говорят весьма приятная на вид особа – светловолосая и с карими глазами. Хотя и со слегка подмоченной репутацией, в чем, впрочем, скорее не ее заслуга, а завистников – хороша ведь, да еще и не нуждается. После мужа ей остался…

— Это уже мелочи, — отмахнулся император, — все к лучшему – не станет строить глупых планов. Полагаете, Его высочество действительно увлечен? А что Штутгарт… как там всё обстоит?

— Письма оттуда Константин Николаевич получает, но они от сестры и ее статс-дамы Окуловой.

— Молодость бывает изобретательна в попытках замести следы, — задумчиво произнес отец, переживая за сына.

— Они и виделись-то пару раз и то при стечении народа или же под присмотром Ольги Николаевны. Все было достаточно чинно. К тому же... к тому времени дама была уже заметно в интересном положении. Подобное вряд ли способствует определенному интересу.

— Да как вам сказать, Алексей Федорович… — пожевал губами Николай, будто примеряя ситуацию на себя и свой семейный опыт: — Хотя в юности – вполне возможно. Рад, очень рад, благодарю вас. А что касаемо того моего поручения?

— На старинных чертежах форта указаны печи и ничего более. Не так давно вы одобряли прожект Михайловской батареи и должно быть помните его. По этому же подобию и там устроено, — отметил Орлов, — а что печной зев мал, так может топили угольной крошкой – кто знает?

— На Михайловской батареепечи служат для обогрева дежурных канонирских команд и вид имеют вполне привычный: зев изрядный, а металл не литой, а тонкий, катанный — быстро отдающий тепло. К тому же там печной вывод, а не кабели. А зимы ранее были значительно студенее нынешних, так что если там и печи, то особенные, — раздраженно отметил император, — то есть… не нашли, не справились, — постучал он пальцами по столу, — а что тогда с башней?

— Не могу сказать, — склонил повинную голову Орлов, — полагаю, следует слать туда знающего человека, как и просил Константин Николаевич. Есть еще одно, Ваше величество, и тут даже не знаю как излагать…

— Слушаю, – повысил голос император.

— По-прежнему ничего плохого, – поспешил успокоить его князь, — и также касаемо все того же бала — Его высочество принимал крымского губернатора с супругой и принимал весьма тепло. С ними же прибыли три представителя родовитых татарских фамилий, таких, как Ширин, Мансур и Аргин.

— И зачем заострять на этом мое внимание? – удивился император, — более сотни старинных дворянских родов России объединяют татарские корни. Те же Ермоловы, Ушаковы, Кудашевы, Куракины, князья Голицины…

— Их история уже достаточно стара, Казань давно представляет собой единое с Россией, в отличие от татар крымских, — не согласился Орлов, — сейчас они все еще главное население полуострова и будто бы относятся к нам с терпимостью, но это отношение никогда не было всеобщим и искренним, уверяю вас. Скорее над ними довлеет страх перед силой, которая всегда невольно рождает уважение.

— У Константина Николаевича был с ними разговор?

— Был и довольно долгий. В нем участвовали и Пестель Владимир Иванович, и вице-адмирал Лазарев, да и другие лица… в том числе Максимиллиан Лихтенбергский, прибывший к самому балу и выглядевший гораздо лучше прежнего. И еще одно — Пестель уступил Константину Николаевичу своего подчиненного и теперь у того в личных адъютантах некий пехотный лейтенант Ахтырцев Виктор Арсеньевич.

— Пускай. Константин Николаевич умеет выбирать людей в свое окружение, но вы присматривайте, присматривайте там за ним. Слишком уж споро взялся, — чуть растерянно улыбался Николай, глядя на Орлова: — Посмотрим, что из этого получится.

— На этом у меня и все, пожалуй, Ваше императорское величество. Разрешите убыть?

— Благодарю. Ступайте, — уже думал Николай о своем.

Откинувшись в кресле, рассеянно оглядел привычные завалы на столе...

Рядом с ним были доверенные лица – не без того, но всю бюрократическую лапшу он давно уже привык пропускать через себя. Многочисленные департаменты буквально погребали его под грудой деловых бумаг, и с полным основанием он иногда со смешком называл себя «каторжником Зимнего дворца». Буквально задавленный бесконечной бюрократической работой, в одно время почти решился создать нечто вроде личного секретариата, но…

Еще помнился постоянный личный секретарь брата Александра генерал Аракчеев — человек безусловно честный и невероятно трудолюбивый. Своей незаменимостью для императора и якобы огромным влиянием на него вследствие этого, он вызывал практически всеобщую ненависть. Хотя был всего лишь верной, надежной и трудолюбивой «рабочей лошадью», разгружавшей императора от многочисленных деловых забот.

Сам Николай никогда не имел штатных личных секретарей, лишь порученцев-адъютантов и все еще надеялся на отдачу от министерских. Беззаветно преданных, подобных Аракчееву, не нашлось, да и не хотел он от кого-то зависеть. Александр позволил себе это и в конце правления совсем потерялся, когда верный слуга покинул его – любовницу генерала, как оказалось, склонную к садизму, убили в его имении. Когда слухи об этом разошлись, держать Аракчеева в должности стало и вовсе невозможно.

Аккуратно отодвинув стопку бумаг, Николай достал и разложил перед собой письмо Кости. Для него оно было чем-то… из числа немногих радостей, скажем так, которые еще перепадали на его долю от жизни. Он перечитал это послание уже множество раз, чувствуя при этом легкость на душе и даже подъем сил.

По-юношески сумбурное, полное великих прожектов и мечтаний, письмо выглядело немного наивным, но было насквозь пронизано абсолютной верой в него – отца. В его понимание, советы и помощь. А еще в нем чувствовалось желание помочь. Разве мог он после такого отказать Кости ? Хоть в чем-то.

Все начинания сына были разумны, но, чтобы показать себя в деле, им требовалось время. Больших финансовых вложений ни одно из них также не требовало, разве что постройка паровиков в будущем. Но и здесь сын проявил сметку и хозяйственное соображение:

«…Создать полностью металлический корпус мы пока не сможем. К сожалению, на данный момент технически неисполнимо. Следовательно – броня…» — в который раз перечитывал отец.

Жаль, но вернуть все деньги из Великобритании не получится – уже идет постройка паро-фрегата «Владимир» и скоро он войдет в Черное море, пройдя Босфор под британским флагом.

А сколько-то обязательно своруют. Не министерство финансов – сейчас его возглавлял граф Вронченко, фигура, по сути, номинальная. Назначение это было поспешным, но на тот момент Николай не видел другой кандидатуры – не доверял никому. Вскоре выяснилось, что и этот не годен – попросту ничего не делал. Министерство стояло, не предпринимая ничего для своего развития, дефицит бюджета из года в год увеличивался. Так и получилось, что государственным бюджетом в большей степени распоряжался он сам. Но «корабельные» пойдут через Морское министерство, а там Меньшиков, который своего не упустит.

Денег в стране не было. Ситуацию усугубляли неурожайные годы, повторяясь с периодичностью в 6-7 лет и продолжаясь по два года подряд. А поскольку сейчас Россия торговала в основном зерном…

Нет, в начале века Урал вышел на первое место в мире по производству меди и чугуна. Но потихоньку начал терять это преимущество, несмотря на богатые залежи высококачественных железных руд. Россия, как всегда, медленно запрягала, цепляясь за уже достигнутое. Ничего не предпринималось для усовершенствования.Уже было дешево и удобно, вот и пользовались с какой-никакой выгодой тем, что есть.

А зерно практически все шло через Одесский порт…

Можно бы восстановить Балтийский хлебный путь, но основное производство зерна было как раз-таки в южных и западных губерниях, а это ближе к Одессе. Доставка зерна телегами к балтийским портам затянулась бы на месяцы и получилась воистину золотой.

Одесса… золотое дно. Одно дело вынужденно закрыть глаза на воровство, когда оборот с продаж составляет 153 миллиона, другое, когда всего 117. Срастание греческой и еврейской преступных группировок с верхушкой флота дало свои плоды. Хорошо – флот удалось спасти, но в Одессе сейчас шла своя война и даже случались еврейские погромы. Греки были недовольны распределением влияния – семьи Эфрусси и Рафаловича практически подмяли под себя всю хлебную торговлю. В таких обстоятельствах своих, честных государственных чиновников на таможню не посадишь – жаль людей, потравят… Или перекупят, что скорее.

Флот устоял. Лазарев тверд, несговорчив и груб, но честен. В свою очередь император сделал все, чтобы поддержать его. В том числе назначил его в свиту с присвоением звания генерал-адъютанта, повышая авторитет. Кроме того, высочайшим повелением запрещено было впредь давать подряды на постройку военных пароходов купцам-евреям. И больше того – евреям запрещалось жить в Севастополе и Николаеве, имеющим статус военных портов – те стремились прибрать к рукам абсолютно все и часто преуспевали в этом.

Сцепив зубы, до недавних пор он терпел в Государственном совете Грейга и даже стал крестным одному из его сыновей – при все возрастающем дефиците бюджета России требовались кредиты и займы, которые она брала у банкиров — Ротшильд, Штиглиц, Рафалович, Эфросси… читай – Грейг. Замкнутый круг.

Душно…

Николай ослабил на шее мундир, убрался на письменном столе… абсолютный педант, он мог часами наводить порядок и не терпел, если даже какая-то одна мелочь лежала не на своём месте. Закончив с этим, решительно двинулся в сторону выхода – требовался воздух.

Постоял, принимая снег в лицо и остывая кажется даже внутри, подумал. И, загребая снег сапогами, пошел по привычному прогулочному маршруту. Коротко бросил в сторону застывших с лопатами людей:

— Оставьте. Потом.

Рутина, тяжесть, безысходность…

Император прекрасно составлял карты и разбирался в фортификации, а вот дипломатию и стратегию раньше считал не слишком важными направлениями. Может в этом состояла его ошибка?

Он пытался привлечь Сашу к правлению. Понимал как это трудно, поэтому сделал для него все, что мог и даже то, чего не мог позволить себе – создал Секретный комитет из четырех доверенных и умных людей в помощь, поддержку и наставление. Но вот опять к Александре Федоровне доходят слухи о «тревожном явлении» — вновь цесаревич принялся за свое. Постоянные роды подорвали здоровье его жены и вот уже — «мне душно с ней».

Саша слишком часто влюблялся и все не в тех. Назидания отца – «…тебя Бог поставил так высоко, что ты себе не принадлежишь. Победи свою страсть другою благороднейшею страстью – быть во всем слугой своей родины…» выслушивались, но, как руководство к действию, не принимались.

Костя же не был подвержен страстям, но и он едва не попался в любовную ловушку. Одна только мысль о бывшей фрейлине Шонуровой вызывала в Николае Павловиче глухое раздражение. И не только тем, что она ни в какой роли не подходила Косте, но еще и в связи с тем ее спичем — об эфире.

Об открытии дополнительных исследовательских лабораторий при университетах Николай не жалел ни в коем разе – подобное случилось только единожды, когда он основал Пулковскую обсерваторию. И тогда, и сейчас эти начинания принесли ему только удовлетворение. Новые физические и механические исследования также обязательно дадут пользу, вот только, чтобы получить ее в практическом применении, опять же потребуются деньги.

Шляхтич Кульчиньский смог разве что показать соединение, дающее импульс на металлизированное стекло шкаликов. Но импульс слишком слабый, чтобы использовать его даже для освещения помещений, не говоря уже о самодвижущихся повозках. Теория потребления эфира еще не разработана и неизвестно когда это случится, да и случится ли вообще. Пока ясно одно – все зиждется на вибрациях, которые вызваны притоком атмосферного электричества и преобразуются в механические колебания. При более мощной передаче заряда «шкаликами» не обойтись – понадобятся провода. А то и кабели… и не об этом ли та самая башня в Севастополе?

А провода и кабели, это усиление добычи меди и новое производство, на которое денег – нет! Так не дешевле ли оставить свечи и кареты?

Шонурова слишком… вовлечена в жизнь — в широком смысле этого понятия, слишком жива умом и не видит пределов положенного женщине. Она никогда не стала бы для Кости той поддержкой, какой является его мать – не соответствует своим происхождением. И серой мышкой, ожидающей в постели, как Нелидова, она также не смогла бы быть. Таисия Алексеевна Шонурова являет собой чистый яд, заполнивший бы собой и затмивший для Кости все вокруг. Эта женщина самый неудачный предмет для первой влюбленности из всех возможных.

Она опасна…была , к счастью. И просто замечательно, что болезненное увлечение сына сходит на нет.

Вернувшись и отогрев руки, император сел писать ответ в Севастополь. На свежем воздухе мысли упорядочились, нервное состояние уходило, в содержимом письма речь шла строго о деле. К примеру – Тотлебен или же Чернявский? Оба чрезвычайно талантливы, но раз Костя желает фортификатора с русской фамилией… так тому и быть.

Еще же Шкурятин и его изобретение… Охлаждающий кожух позволял изготовить ствол "пулемета" из обычного железа, но вот ударно-спусковой механизм, если действительно принять за возможное нагрузки до шестисот выстрелов в минуту… Здесь нужна самая крепкая сталь, а это Пруссия и опять деньги.

И в сложностях с финансами также пришлось признаться сыну, кратко объяснив азы хлебной торговли и доставки зерна в порты – хотелось понимания.

Император сам еще не понимал…

Он даже не пришел к конкретной мысли, ее еще и не брезжило, но… Что-то внутри тянуло и требовало — Костя молод, умен и энергичен, и он должен, просто обязан знать не только о делах флотских. Когда-нибудь станет настоящей опорой брату… и здесь та самая мысль попыталась пробиться, вызывая головную боль. Мужчина болезненно поморщился, растирая лицо ладонями – слишком устал.

Слишком. Устал.