Глава 25 · Гриффин

– Что я могу сделать?

Я должен что-то сделать. Расхаживая по комнате, я нервно дергал себя за волосы, разговаривая по телефону с Доком. Лука лежала в спальне в отключке благодаря «Ксанаксу», который он прописал ей, когда я несколько часов назад позвонил ему. Но она так не хотела принимать хотя бы одну таблетку, что я не мог заставить ее увеличить дозу. Значит, мне нужно было придумать, как исправить все, что я натворил. Быстро.

– Боюсь, Гриффин, вы сделали все, что могли. Вы оказали ей эмоциональную поддержку и обеспечили безопасную среду. Она успокоится. Просто это займет некоторое время.

– Сколько времени?

Док вздохнул.

– Этого я также не могу сказать вам, Гриффин. Страх Луки оказаться в западне связан с ситуацией, которую она не смогла проконтролировать. Последние несколько лет мы старались добиться того, чтобы она верила, что всегда все контролирует, будь то выход из здания или просто из своей машины. Но когда ей кажется, что она теряет контроль над происходящим, ей требуется некоторое время для того, чтобы понять, что в действительности это не так. Она позволила вам взять на себя инициативу и вышла из здания, то есть разрешила другому человеку помочь ей, когда сама она крайне нуждалась в этой помощи. Однако, зная Луку, я уверен, что она смотрит на это иначе, по крайней мере, именно сейчас. Ей кажется, будто она беспомощна. Когда ей станет легче, можно поработать над тем, чтобы она поняла, что иногда разрешить кому-то помочь себе – лучшее решение, не означающее провала. Но на самом деле все совсем наоборот: разрешить кому-то контролировать себя – это своего рода тренировка самоконтроля.

Я приоткрыл дверь в спальню, чтобы наблюдать за Лукой во время разговора с Доком. Она по-прежнему была без сознания. Я привез ее в дом приятеля, жившего на окраине Чикаго; мы с ним работали на одну фирму звукозаписи. Мы с Лукой проспали всего час, когда сработала пожарная тревога, и теперь нам обоим требовался отдых, но о том, чтобы отвезти ее в другой отель, я даже не думал. К счастью, Трэвис ответил, когда я позвонил ему в три часа ночи, и был так добр, что позволил мне остановиться у себя дома. Он отправился на концерт, поэтому дом оказался в нашем распоряжении на всю ночь после того, как мы разбудили его домработницу и взяли у нее ключи.

– Я не знаю, что делать, Док. Она не хочет ехать домой. Я ненавижу себя за то, что увез ее, но перед поездкой пообещал, что мы не будем строить далеко идущих планов, а если она будет недовольна, я отвезу ее домой.

– Я думаю, это, вероятно, разумно. Луке будет лучше оказаться в привычной среде. После того, что она пережила, ощущение сохранения контроля над своим окружением имеет исключительное значение. И у себя дома она чувствует себя так безопасно, как нигде. Я заеду, как только она освоится, и все сразу же вернется на круги своя. Это регресс, Гриффин, а не конец на пути выздоровления Луки.

Не знаю, что я ожидал услышать от добряка доктора. Видимо, правильнее всего было отвезти Луку домой. Но, как только он подтвердил, что мне не следует даже пытаться уговорить ее остаться, у меня внутри все оборвалось.

– Хорошо, да. Спасибо, Док.

Должно быть, по моему голосу он понял, в каком состоянии духа я нахожусь.

– Она сильная, сынок. Лука оправится, ты должен верить.

Разве может быть на свете что-нибудь важнее психического и физического здоровья любимой женщины? По сравнению с этим судьба наших отношений, разумеется, отступала на задний план. Однако эгоист, сидевший во мне, не мог не волноваться – Лука, возможно, оправится, но оправимся ли мы?

* * *

Мы провели в пути тринадцать часов, до Вермонта оставалось проехать еще около пары часов. Всю дорогу Лука молчала. Несмотря на ее желание ехать только ночью, чтобы избежать интенсивного движения на дорогах, мы ехали и днем, чтобы быстрее добраться до дома. Теперь она выглядела спокойнее, едва ли не слишком спокойной. Хотя она и отвечала мне, когда я спрашивал ее о чем-то, я понимал, что у нее нет желания разговаривать. Бóльшую часть времени она просто сидела, уставившись в окно, погруженная в собственные мысли. Когда мы приехали в Вермонт, я не обсуждал, что будет дальше, главным образом из-за страха услышать, что она мне скажет. Но через некоторое время мне понадобилось, по меньшей мере, посвятить ее в те планы, которые я сумел составить.

Я взял ее за руку и, поднеся к губам, поцеловал.

– Продюсерская компания дала мне время до понедельника для того, чтобы я вернулся и доснял клип. Поэтому я забронировал рейс на завтрашний вечер.

– О, хорошо. – Она нахмурилась. – Прости, что тебе пришлось все отложить. Уверена, твоя группа не рада этой задержке.

– Это неважно. Вообще. Как-то нам пришлось перенести фотосъемку для обложки альбома потому, что Стикс, наш барабанщик, застрял языком между ног стриптизерши.

Искоса посмотрев на меня, она покачала головой, словно выходя из ступора.

– Ты только что сказал, что он застрял языком…

Я кивнул.

– Между ног. В промежности.

Лука выглядела совершенно смущенной.

– У этого дебила было кольцо в языке. Он занимался оральным сексом со стриптизершей, а у нее тоже кольцо. Только в клиторе. И оба кольца как-то зацепились друг за друга, и он никак не мог расцепить их. Он не пришел на съемку и не отвечал на звонки, поэтому я поехал к нему домой и стал стучать в дверь. Я решил, что он напился прошлой ночью и просто вырубился. Когда он так и не ответил, я заставил управляющего впустить меня в квартиру и обнаружил Стикса между ног стриптизерши – они застряли таким образом на четыре часа. Всякий раз, когда они пытались пошевельнуться, каждый испытывал боль, поэтому они просто легли в постель и стали ждать, когда его домработница вернется домой. При этом его лицо так и оставалось между ног стриптизерши.

– Ты… расцепил их?

– Нет, черт побери! Я сделал то, что сделал бы на моем месте любой настоящий товарищ. Сначала я поговорил с ребятами, чтобы показать им, как взбешен дерьмом, в которое я влип, придя туда, а потом позвонил 911 и щелкнул несколько фоток, пока два медика решали, как освободить язык этого придурка, не кастрируя женщину. Как бы то ни было, мы пропустили ту фотосессию и целую кучу всякой другой хрени из-за абсурдной ерунды, в которой были замешаны мои приятели. Никто не будет переживать, если я выкрою несколько дней для себя.

Лука вздохнула. Кажется, моя дурацкая история, по крайней мере, отвлекла ее внимание от окна.

– Спасибо, что не подбивал меня сделать попытку остаться.

Я кивнул.

– Я же говорил, что мы не станем строить далеко идущих планов и я отвезу тебя домой в любой момент, когда ты почувствуешь себя некомфортно. Когда я говорю тебе что-то, я хочу, чтобы ты могла рассчитывать на это. Но, надеюсь, ты понимаешь, что я сделал бы все что угодно для того, чтобы заставить тебя остаться.

– Я понимаю, Гриффин. И ценю это. Правда, ценю. – Отвернувшись, она снова уставилась в окно. – Я думала. Когда я начала работать с Доком, у меня в каждой комнате были наши с Изабеллой общие фото. По утрам, просыпаясь, я всегда смотрела на фотографию, стоявшую в спальне. Док уговорил меня убрать их все на несколько дней. Он думал, что если я перестану постоянно смотреть на то, что я потеряла, это, возможно, слегка облегчит мне жизнь. Мне не хотелось этого делать, потому что я очень любила Изабеллу… Нет, не в прошедшем времени: я очень люблю ее. Но, в конце концов, он добился того, что я сделала это.

Я не совсем понимал, к чему она клонит, но обрадовался тому, что она хотя бы разговаривает со мной.

– Понятно.

– Знаешь, что случилось, когда я убрала их с глаз долой?

– Ты стала реже думать о своей потере?

Кивнув, она повернулась ко мне. Ее глаза блестели, она едва удерживалась от слез.

– Перестала. И очень виню себя за то, что так и не достала их обратно. Но Док прав, мне требовалось это сделать для того, чтобы двигаться вперед. Это не означает, что я больше не люблю ее. В жизни бывают моменты, когда одной любви недостаточно, и оставаться сильной – значит суметь понять это и принять болезненное решение.

Мне определенно не нравилось, к чему она вела свой рассказ.

– Лука…

Подняв руку в предостерегающем жесте, она прервала меня.

– Ты – прекрасный человек, Гриффин, и я всегда буду с нежностью вспоминать то время, которое мы провели вместе.

У меня часто забилось сердце. Так не бывает. Это совсем не тот разговор, о котором я думал, пока ехал по шоссе со скоростью семьдесят миль в час. Я понял, что мне нужна остановка, и, чуть не проскочив поворот, резко пересек три полосы, чтобы в последнюю секунду съехать с шоссе. Лука схватилась за дверь и заволновалась.

– Держись, любимая. Аварии не случилось. Все отлично. Просто мне нужно было съехать в сторону, чтобы мы смогли поговорить.

К счастью, съезд вел ко входу в какой-то склад. Я въехал на парковку у гигантского здания солехранилища, где стояла дюжина желтых снегоуборочных машин. Все остальное выглядело пустынным, поэтому я занял первое попавшееся свободное место и включил режим «Парковка». Выключив зажигание, я решил выйти из машины.

– Что ты делаешь? – спросила Лука.

– Я устал вести машину, мне нужно отдохнуть, поэтому мы можем поговорить лицом к лицу.

Я обошел машину и открыл дверь со стороны Луки прежде, чем она успела возразить мне. Протянув руку, я помог ей выйти и предложил немного размяться. Затем я подвел ее к багажнику и посадил на него, так чтобы мы смотрели в глаза друг другу.

– Ладно. Теперь давай поговорим.

Лука опустила глаза.

– Я… Ты сейчас переживаешь такой прекрасный период в своей жизни и…

Я прервал ее.

– Посмотри на меня, Лука. Если ты собираешься сказать то, что, как я думаю, хочешь сказать, то, прошу тебя, смотри хотя бы мне в глаза, пока говоришь.

Она сглотнула, сделала глубокий вдох и, кивнув, подняла на меня глаза.

– Просто мы очень разные, Гриффин. Мы с тобой несовместимы. Мы не подходим друг другу.

Я начал злиться. Она чувствовала себя уязвимой и испуганной, я это понимал. Но мне было наплевать. Она должна была упорнее бороться за нас.

– Просто скажи это, Лука.

Она снова опустила глаза. На этот раз на целую минуту, а потом опять взглянула на меня. По ее щеке катилась крупная слеза.

– Иногда, когда любви недостаточно для того, чтобы все исправить, нужно отпустить ее.

Я вглядывался в ее глаза.

– Ты закончила?

Она выглядела смущенной, но кивнула.

– Прекрасно. Теперь моя очередь.

– Хорошо…

– Я могу сказать только одно, но хочу, чтобы ты слышала это четко и ясно, Лука.

Она смотрела на меня выжидательно.

Я наклонился так низко, что наши носы соприкоснулись, и, глядя ей в глаза, произнес всего одно слово.

– Нет.

Видимо, она думала, что я добавлю еще что-то. Но я не добавил. После тридцати секунд молчания она наморщила нос.

– Нет?

– Вот именно. Нет.

– Но я не понимаю…

– Что тебе непонятно в слове «нет»?

– В ответ на что ты говоришь «нет»?

– На все. Ты бросаешь меня. Ты думаешь, что без тебя мне будет лучше. Ты думаешь, что можешь просто отказаться от того, что было между нами, и что я отпущу тебя. Мой ответ – нет. Одно громадное «нет», твою мать!

Она все еще выглядела сбитой с толку, тогда как я выразился предельно ясно.

– Но…

– Но ничего, Лука.

– Гриффин…

Я отошел на несколько минут, чтобы немного успокоиться. Вернувшись к машине, я протянул Луке руку.

– Ты готова ехать?

Ее лицо опять сморщилось. Глубоко вздохнув, я снял ее с машины и поставил на землю. Потом я наклонился и поцеловал ее в губы.

– Когда ты будешь готова обсудить, как нам наладить нашу жизнь, я буду готов продолжить этот разговор. Но пока с меня довольно, я хочу поехать домой. Я устал и хочу поехать домой.

Я пошел к водительскому месту, а потом понял, что она, возможно, неправильно поняла мою последнюю фразу. Поэтому я вернулся к багажнику, возле которого она все еще стояла, и решил прояснить ситуацию.

– Здесь нет никакой путаницы. Когда я говорю «домой» – я не имею в виду свой дом в Калифорнии. Потому что это больше не мой дом, Лука. Мой дом там, где ты.

* * *

В доме властвовала тишина. Я слышал дыхание Луки, но не знал, спит она или нет. После того как мы прибыли в Вермонт, она занялась всякими повседневными делами – просмотрела электронную почту, забрала Гортензию, выбросила из холодильника испорченную еду – она делала все, лишь бы избежать серьезного разговора. Мы оба чувствовали себя выжатыми как лимон после возвращения домой, поэтому заказали ужин на дом и довольно рано легли спать. Судя по тому, как вела себя Лука, было ясно, что секс не входил в меню на эту ночь. Не то чтобы я сгорал от желания, нет, просто я подумал, что, может быть, забывшись в физической близости, мы скорее вспомним о том, что нас связывало. Но она легла в постель в свободной майке с длинными рукавами и пижамных штанах, повернувшись ко мне спиной.

Последний час я пролежал, уставившись в темноте на потолок, пытаясь придумать, какого черта мне делать. Я знал, что не смогу уснуть, когда в голове крутится столько мыслей, и поэтому решил высказать все, что накопилось на душе, неважно, слышит она меня или нет.

– Не знаю, проснулась ли ты, но мне нужно кое-что сказать тебе.

Лука не пошевелилась, ее дыхание не изменилось, поэтому я подумал, что она, должно быть, и вправду уснула. Но это меня не остановило.

– Любимая, в душе каждого из нас живут свет и тьма. Мы стараемся скрывать тьму от других, потому что боимся отпугнуть их. Но твоя тьма не пугает меня, Лука. Она лишь вызывает во мне желание взять тебя за руку и оставаться твоим светом до тех пор, пока ты вновь не обретешь собственный. Именно так поступают люди, любящие друг друга. Я не всегда смогу светить тебе, потому что порой тебе придется находить свет внутри себя, но я останусь рядом и буду держать тебя за руку, чтобы ты не боялась темноты.

Лука глубоко и хрипло вздохнула, а я все еще не знал, проснулась она или нет. До тех пор, пока не услышал странный звук – надрывный, страшный, мучительный плач, звучавший так, словно его жестоко вырывали из ее тела. Это было ужасно. Она рыдала – от протяжного, безостановочного, печального плача у меня самого потекли слезы. Как много душевной боли изливалось из нее… Я понимал, что она плачет не только из-за происшествия в отеле. Мне казалось, будто долгие годы сдерживаемой печали, одиночества и скорби нашли выход из длинного туннеля после того, как долго томились там в темноте.

Я обнял ее и крепко прижал к себе, и мы оба долго плакали. В конце концов, вздрагивая всем телом и всхлипывая, она начала успокаиваться.

– Это я предложила пойти на концерт, – задыхаясь, проговорила она.

О боже! У меня возникло ощущение, будто кто-то пробрался ко мне в грудь, вырвал мое все еще бьющееся сердце и злобно сжал его в кулаке.

– Возможно, ты и предложила, но в том, что случилось, ты не виновата. Миллионы подростков каждые выходные ходят на концерты, Лука.

– У нее на лице всегда сияла улыбка.

Я обнял ее еще крепче.

– Я уверен, что она была необыкновенной.

– Я… я так скучаю по ней.

– Я знаю, дорогая.

– Я любила ее.

– Ты умеешь любить. Я знаю, что ты любила ее.

– Я не смогла разыскать ее. – Она говорила надтреснутым и дрожащим голосом. – Толпа… Она просто вытолкнула меня к двери, а я пыталась оглядеться, но не видела ничего, кроме людей, которые были повсюду.

Я побывал на многих концертах, так что мог представить себе, как ведет себя орда запаниковавших подростков во время аварийной эвакуации. Кругом царит хаос, при этом все толкают и тянут друг друга. Если до сих пор я не понимал причины страхов Луки, то теперь, представив, как ее маленькое тело толкают в толпе, а она лихорадочно пытается отыскать свою подругу, мне стало понятно, что она чувствует, когда не может контролировать ситуацию. Я закрыл глаза. В сущности, я сделал с ней то же самое, выталкивая ее из отеля, таща вниз по лестнице и через толпу.

– Шшш… ты сейчас в безопасности. Мы оба в безопасности, дорогая.

В конце концов плач Луки до такой степени изнурил ее, что она уснула, обессилев. Еще с минуту она хныкала, прерывисто дыша, а потом выдохнула и захрапела. Я не спал до тех пор, пока не рассвело, крепко обнимая ее и прислушиваясь к любой перемене в ее дыхании. Картины той ночи, которую она описывала, снова и снова всплывали в моей голове, и я злился на себя за то, что меня не было с ней рядом, хотя понимал, что это бессмысленно. Мы ведь были просто детьми и жили по разные стороны океана. И все же от этого мои чувства не казались менее правдоподобными.

Наконец я все же заснул, а когда проснулся – не так уж и поздно, еще до полудня, – то сразу же протянул руку к моей девочке. Я ощутил панику, когда я не нащупал рядом ничего, кроме холодной постели. И записки.

Вернусь позже. Я выгрузила твой чемодан и постирала белье, так что можешь упаковать вещи к полету.

Лука

По крайней мере, она не сказала того, о чем на самом деле думала. Скатертью дорога.