Глава 11

Макар Ярцев

– Папа, а что с Верой? Почему она не открывает глазки? Она же живая? Не бросит же меня как мама? – шмыгает носом Маришка, прижимая к груди мелкого котенка, который тихо мурчит. Ярость становится невыносимой. Я злюсь на весь мир: на мать и ее никчемного любимчика. На Дашку, бросившую дочь, на дуру няньку, на Маришку за ее глупый страх лишиться чужой бабы, которую я притащил в свой дом на спор, на начальника охраны, примчавшегося к месту побоища, когда уже я не нуждался в его услугах. Но в первую очередь на себя, за то что долгие годы отчаянно пытался быть хорошим сыном, вместо того, чтобы полностью посвятить себя девочке, которой необходим жизненно, зная, что нужен родственничкам только оттого, что дал им возможность сладко жить. Что там этот утырок мне в спину выкрикнул? «Ты еще пожалеешь». Прав, я уже жалею, что не втоптал его в землю, а просто сделал нищим. Хотя – это наверное для него пострашнее смерти будет. Кстати, надо не забыть выписать премию горничной, у которой хватило ума увести мою дочь. Хоть один человек в этом доме оказался здравомыслящим. Маришка не видела мою залитую кровью морду и обмякшую в моих руках дуру, отчего-то решившую, что я сам не справлюсь с подонком Гошей.

– Откроет. Что-то мне подсказывает, что наша спящая красавица давно притворяется мертвой, – ухмыляюсь я. Скулу простреливает болью. – Гюльчатай, открой глазки. Боишься? Правильно делаешь. Помнишь, что я обещал тебе в ресторане? Клянусь, я сдержу слово.

– Могу только правый. Левый заплыл, – розовый бант, покрытый кровяной корочкой дергается в подобии улыбки. – Вы же не станете наказывать меня, Макар Семенович?

– Нет, мам Вер. Папа не станет. Папа знаешь как боялся, что ты не проснешься. Даже дядю Федора вызвал. Он скоро приедет, – радостно суетится вокруг своей любимицы моя дочь. Стоп, как она ее назвала? – Правда смешно. Как в Простоквашине моего крестного зовут. Только там мальчик был, а наш дядя Федор дядька большой. Зато у него есть докторская сумка, и он мне дает поиграть со слушалкой.

– Ты дура Вера. И тебе еще повезло, что у тебя хоть одна гляделка открывается. Неужели ты и вправду решила, что мне необходима твоя помощь? – хриплю я, с тревогой глядя на заплывший фонарь, под левым оком чертовой булки. – И я должен бы тебя уволить, потому что ты ослушалась приказа. Ты няня, и твой приоритет безопасность воспитанницы. Я нанял вас для этого, а не для того, чтобы вы исполняли роль моего бодигарда. Если бы мне был нужен секьюрити, я бы взял натасканного пса, способного рвать глотки голыми руками.

– Но вы…

– Рот закрой, – приказываю хлестко, прерывая разом все попытки перебить меня. Чертова баба, как у нее получается делать меня постоянно виноватым и козлом? – Маришка, чтобы я больше не слышал, что ты называешь мамой постороннюю женщину. Ты Ярцева, наследница моей империи. Эта женщина прислуга. Ей никогда не стать твоей матерью.

Губка Маришки мелко дрожит, и она вот-вот зарыдает белугой. Но я ведь прав. Я защищаю ее. Эта привязанность малышки к бабе, у которой нет даже прошлого, совсем ни к чему. Она получит очередную психологическую травму, от которой я не смогу ее оградить. И виноват снова буду я, потому что притащил в дом курносую головную боль с зелеными глазами. Черт возьми, они ведь и вправду похожи – моя дочь и ее игрушка, купленная мной для утехи собственного эго. Как две матрешки из одного набора. Словно специально собравшиеся вместе.

– Твой папа прав, – тихий голос Веры звучит твердо. Но я слышу глубоко затаенную боль. – Мариш, не плачь. Но у тебя же…

Она не успевает договорить, смотрит в сторону двери в которой появляется Федор и мне кажется, что сейчас она вскочит с дивана и полезет в узкую щель под ним, прятаться. По крайней мере это читается в ее затравленном взгляде. Столько животного страха в глазах человека я еще не видел. Это даже не страх, а ужас, смешанный с паникой. Федька выглядит плохо: помятый, небритый, под глазами мешки. Борька в таких случаях говорит «Потраханный». Сегодня это определение как нельзя подходит всегда подтянутому, прилизанному доктору. Он не видит еще Веру, сжавшуюся клубочком на диване, и кажущуюся сейчас жалкой и маленькой, словно хочет стать невидимой. Что очень трудно при ее телосложении.

– Что у вас тут потоп? Маришка, меня поэтому как на пожар вызвал твой папа, не думая, что я на работе? – озаряется улыбкой физиономия дяди Федора. – Наверное хочет чтобы я сделал прививку радости царевне Несмеяне.

– Папа не разрешает мне маму Веру звать мамой, – наконец ревет малышка басом, напугав при этом своего мелкого питомца. Котейка даже шипеть начинает.

– Не верю, чтобы твой безумный папаша что-то мог тебе запретить. Но маму у тебя зовут не Верой, это факт. Макар, ты… – хмыкает Федька, и наконец упирается взглядом в женскую фигуру, и я вижу как с его лица сползает радость, и вообще все краски. Это уже становится интересным.

– Это твоя пациентка, – показываю я на замершую булку. – Проверь ее на рефлексы. Бабе прилетело по портрету от моего ненаглядного братишки. Боюсь у нее сотрясение. Хотя в свете ее поступка, я сомневаюсь, что в ее черепной коробке присутствует нужный для мышления, орган.

– Я врач другого профиля, – лепечет докторишка. И кажется собирается свалиться к моим ногам хладным трупом. – Макар, ты ненормальный. Притащил в дом эту женщину? Она… Черт, я думал ты уже давно прервал глупую игру. Вместо жеребца ты ведь можешь потерять гораздо большее.

– Это моя мама Вера, – тихо хнычет Маришка. – Дядя Федь. Эй, дядь Федь, ты чего?

– Черт, Ярцев, неужели ты не видишь? Слепец. Она – беда. Хотя, может я смогу спать наконец-то, – лепечет эскулап, словно говоря сам с собой. – Я не могу обследовать избитого человека. Я не травматолог. Это ответственность. Помочь родиться человеку – всегда пожалуйста. Но… Мама. Господи, детка, но как? Макар, я ухожу. Мне пора бежать. Вызови профильного специалиста. И еще, прогони бабу. Она принесет несчастье всем.

– Что? Федя, что ты там бормочешь? Ты рехнулся совсем? Или пьяный?

Федор пятится к двери как рак. Смешно. Чего же он так испугался? Руки дрожат как у горького пьяницы. Такой тремор – смерть для практикующего хирурга. Значит я был прав. Эти двое знакомы. Переплетены общими тайнами? Прошлым? Что черт возьми происходит вокруг меня? И что имел в виду гребаный Федюнчик?

Маришка сидит рядом со своей няней и держит ее за руку. А ее крестный только глаза не закрывает, лишь бы не глядеть творящееся вокруг безумие. Бежит, поганец.

– Я в порядке, – тихо лепечет Вера, – Пожалуйста, не подпускайте его ко мне. Макар, умоляю. Один раз этот человек уже убил меня.

– Чем же ты так напугала нашего дядю Федора? Что значит убил? – рычу я.

Вера молчит. Но слезы как крупные бриллианты вытекают из ее уцелевшего глаза и падают на заляпанную кровью кофточку. А плечи сотрясаются от сдерживаемых рыданий. И черт возьми, я чувствую, что хочу ее спасти, укрыть ото всего. Меня пугает этот порыв.

Надо бы задержать придурка и допросить с пристрастием, но я не могу оторваться от вцепившейся в мою руку няньки. Ее глаз лихорадочно блестит, над распухшими губами появились капельки испарины. И это мне совсем не нравится. Федьку я достану завтра, а сейчас нужно, чтобы нянька наконец очухалась. И дочери моей совсем не нужны встряски такого рода. Она и так вся дрожит, и носик свой морщит. Верный признак очередного приступа паники, преследующей ее с того момента, как ее кукушка мать сбежала.

– Вызови скорую, быстро, – приказываю горничной, словно тень стоящей в дверях. – Мариш, все хорошо будет. Твой капитан Всесильный по-моему очень устал и голоден. Видишь у него хвост трясется? Иди в кухню. Попроси у повара кусочек сырой говядины Всесильному и молока себе.

– А мама Вера? Пап, с ней же все будет хорошо? Скажи мне честно, это на нее упал астероид, да? Поэтому ей плохо и глазик болит?

– Точно. Астероид. И чтобы ей стало лучше, вы с Всесильным должны быть сытыми и сильными, – через силу улыбаюсь я. И я совсем не уверен, что все будет хорошо. Что-то надвигается. И виной этому злому нечто, гребаная Булка, лежащая на моем диване.

Маришка гладит Веру по щеке и мне вдруг совершенно становится ясно – эти двое сообщаются, как планета и ее маленький спутник.

– Я тебя люблю, – шепчет Маришка посторонней тетке, и у меня в душе рвется невидимая струна.

Завтра же позвоню Борьке. Алмаз его. Нужно гнать чертову бабу из наших с Маришкой жизней. Сегодня же.

Вера

– Жила была прекрасная принцесса, – Маришка сидит возле моей кровати и водит пальчиком по строчкам в книге сказок. Читать она не умеет. Точнее умеет, но еще очень плохо, по слогам. Но показывать этого не собирается никому. – И была у нее маленькая рыцариха и ее верный «руженосец» сэр Всесил. Мам Вер, а ты же ведь выздоровеешь быстро-быстро? И мы гулять с тобой пойдем, и купим Капитану Всесильному супергеройский поводок и шлейку с крылышками. Я в интернете видела.

– Малыш, я абсолютно здорова, – улыбаюсь я, и тут же морщусь от боли в лопнувшей губе. Выгляжу я конечно сейчас не как няня маленькой девочки. Скорее больше похожа на покорительницу морей, потерпевшую кораблекрушение в луже. Моим фонарем можно освещать небольшой город, но сотрясения доктор, прибывший на вызов, не обнаружил. Чем вызвал водопад издевок в мой адрес со стороны, снова потерявшего человеческий облик, Ярцева.

– Да, папа сказал, здорова как корова. А еще сказал, что у тебя там кость, а она не сотрясается, – улыбается Маришка, повторяя мимику своего папаши. Нет, она не хочет меня обидеть. Просто не понимает, что ее отец может говорить что-то плохое. – А у меня зуб качается. Как думаешь, если я положу его под подушку ко мне придет огромный мускульный фей в розовом платье, или все же сказочная зубная тетенька с крылышками? Если фей, то фу. Лучше у папы денежку попрошу тогда на поводочек.

Мне вдруг становится смешно от разыгравшейся фантазии. Представляю разъяренного Ярцева в розовой балетной пачке. Это было бы нечто. Зажравшийся миллиардер, со зверским выражением на лице, размахивающий волшебной палочкой. Не у каждого хватит сил вынести такой артхаус.

– Ну и короче, жили все долго и счастливо. Прекрасная принцесса вышла замуж за короля, который перестал быть оленем рогатым и стал хорошим дяденькой. Рыцариха и ее «руженосец» повесили на стену ножики всякие и стали пить какао с зефиркам. Все, антракт, – Маришка захлопывает книгу, до смерти напугав мелкого котенка, который подскакивает на ее коленях к потолку.

– Оленя, значит, – Ярцев входит без стука. Не утруждает себя глупыми условностями. Правильно. Что миндальничать с прислугой? В груди начинает разгораться что-то нестерпимое. То, с чем я с трудом справилась, отвлекшись на сказку маленькой девочки. – Ну, тогда я приглашаю вас в тайный кабинет, где уже допросил две тысячи семьсот сорок семь принцесс. Вы же помните сказку, Вера? Хотя, вы больше похожи сейчас на изваяние – подарок мага Дурандарте. Очень надеюсь, что вам не свойственно лицемерие.

– Пап, ты чего? Король-олень был хорошим, – обиженно супится Маришка. Смешно. Они совсем не похожи внешне, но мимика, резкость движений, то как Маришка кривит губки – до крошечки подобрано от этого непонятного мне мужчины. Она его дочь, тут не нужен даже анализ ДНК.

– Гоцци вкладывал в сказку другой смысл, – выдыхаю я. Надо же, этот сноб знает итальянскую классику. Вот уж не думала. Вы хотели поговорить со мной?

– Мариш, тебя ждет учитель английского, – мне ясно, что он хочет говорить наедине. Ясно и страшно от предвкушения этого допроса.

– Пап, ну…

– Не спорь, – властность в голосе любящего отца, смешивается с нежностью. Он преображается, когда говорит с Маришкой. Словно волшебник Дурандарте кроме изваяния и проклятья подарил ему еще и возможность иногда превращаться из оленя в нормального земного человека. – Мариш, ты же знаешь, что есть такое слово «Надо».

– А ты не будешь же маму Веру ругать?

– Нет. Я ее просто съем, – хохочет мерзавец, подталкивая к двери уже не сопротивляющуюся девочку. Котенок остается лежать у меня на коленях. Он мурчит, и я ему благодарна сейчас. Меня его тарахтенье успокаивает.

– Я скоро вернусь. Последи за Всесильным, – приказ от малышки я выполню с удовольствием. Она продолжение властного мужика, маленькая хозяйка жизни. А я все же прислуга. Хотя, раньше была такой же, как Маришка.

Те минуты, которые я провожу одна, кажутся тягучими как смола. Я боюсь. Но чего? Наверное того, что мне снова придется расковыривать еще не зарубцевавшуюся рану перед почти чужим человеком. Или того, что я снова останусь одна. Без Маришки, ставшей за три дня центром моей вселенной.

Ярцев возвращается быстро, подходит ко мне слишком стремительно, чтобы я успела хоть как-то среагировать на его появление. Мне непонятны его намерения. Да я и не смогу наверное никогда разобраться в этом человеке. То он зверь, то бросается защищать меня. То полон яда, то напуган. Нежен и зол одновременно. Его губы вдруг врезаются в мои. Боль ослепляет и тут же отрезвляет. Черт, что он творит? Что позволяет себе?

Рвусь в его руках, но понимаю, что справиться с распаленным монстром у меня не хватит сил.

– Пусти, – хриплю я в его рот, – пусти, скот.

– Это я скот? – рык оглушает, – детка, тебя когда под меня подкладывали, неужели не обозначили, что тебе придется делать? Заплатили наверное хорошо? Борька обычно весьма щедр со шлюхами. А я далеко не нежен.

– Ты параноик, – господи, как же я сразу не догадалась. Этот зверь ненормален. Как ему еще доверили ребенка?

– Нет, куколка. Мой недуг гораздо более витиеват. А вот ты? Ты кто? – наконец разжимает Макар стальной захват, и наблюдает, как я отползаю от него, тихо поскуливая. – Федька исчез. Чем ты так напугала нашего храброго доктора, что он даже домой не заехал после визита сюда? И в клинике не появлялся. А это уж вообще из ряда вон. Эта больница – вся его жизнь.

– Я не знаю ничего, понял? – истерично кричу, пытаясь достучаться до озверевшего мерзавца. – Я даже не знала имени этого человека. Он… Он убил моего ребенка. Пять лет назад я родила дочку, этот врач принимал роды. Моя доченька умерла. Умерла. Умерла, – перестаю соображать. Кажется, что он вырвал из меня все живое. Раскачиваюсь из стороны в сторону, словно маятник. Давно у меня не было таких панических атак. Этот мужчина – триггер.

– Эй, – мужские руки снова сжимают мои плечи. Но сейчас я не чувствую ничего: ни страха, ни боли. Ни отчаяния. Только звенящая пустота и вакуум.

– Не трогайте меня, – говорю спокойно, чеканя каждое слово. – Я сегодня же уеду. Объясните Маришке сами, что я дрянь, не умеющая держать слово. Денег мне не нужно.

– Вера, простите меня, сочувствую вашей утрате, – на кровать падает пачка купюр. – И уходите.

– Мне не нужны ни ваша жалость, ни подачки, – ухмыляюсь я, распрямляя плечи, как меня учил дед. В груди колотится сердце, как загнанная в клетку птица. Я не хочу уходить. – Только позвоню подруге, она меня заберет отсюда. Берегите малышку, Макар. Вам очень повезло с ней. Она лучшее, что было в моей жизни за последние пять лет. И прощайте.

Он уходит больше не проронив ни слова. Деньги, ненужным грузом, остаются лежать на смятой чужой простыне.

– Еду, – коротко отвечает Валька, пока я диктую ей адрес. – Через десять минут буду. Я как раз рядом, у клиента. – Верка, тут такое. Я как раз звонить собиралась тебе. Дед твой…

– Потом, Валь. Сейчас я не в силах даже слушать о деде.

– Да ты послушай…

Я буду ждать тебя у въезда в поселок, – шепчу я и нажимаю кнопку отбоя. У меня нет сил на излишние, неинтересные мне сейчас разговоры. Нужно уйти так, чтобы девочка не видела моего бегства. Телефон оставляю на прикроватной тумбочке. Ну вот и все. Я снова остаюсь одна. Только теперь у меня на сердце еще один шрам, который уже не зарастет. Прихватываю маленькое фото с которого улыбается Маришка и закрываю за собой дверь. И мне не стыдно за мое маленькое воровство.