Глава 12

Макар Ярцев

– Можешь забирать жеребца.

Я абсолютно спокоен внешне, но в душе черти пляшут вприсядку, держась за ручки. Борька сидит напротив и лоснится лицом от самодовольства, и вроде бы даже улыбается. Но глаза его похожи на два ружейных дула.

– В конце недели пришлю за Алмазом своего стряпчего. Не переживай, ему хорошо будет, – Борюсик с аппетитом отхлебывает подогретый коньяк из прозрачного снифтера, но он нервничает. Это видно даже невооруженным взглядом. – Ну и рожа у тебя, Шарапов. Неужели толстуха оказалась такой дикой кошкой? Быстро ты сдулся. Я уж думал – просрал Гогена.

– Я спокоен, Боб, – моя ухмылка выходит кровожадной, и судя по тому, как дергается щека друга, ему она не нравится. И сейчас у меня есть желание дать в рыло этому нарциссу, с синдромом величия, просто за то, что он оскорбил «булку». И что вообще свел меня с чертовой Верой – женщиной без прошлого. Но по сути, мне не за что злиться на Борьку. Я виноват сам. Сам подписался под дурацким игрищем. Теперь собираю камни. Огромные неподъемные валуны, которые еще мне аукнутся.

– А зря. Ты пей коньячеллу. Двадцатипятилетний наполеон, это тебе не кот начхал. Ты знал, кстати, что это не название? Наполеонами называют коньяк выдержки более семи лет.

– Я это знал, – кривлюсь, как от зубной боли. Элитный коньяк не лезет в глотку. Я сбежал из дома, надеясь оттянуть момент разговора с дочерью и теперь жалею. Лучше было сразу перерубить гордиев узел, еще один в копилке моей родительской несостоятельности. Рано или поздно моя дочь меня возненавидит. – Ты позвал меня зачем? Рассказать о специфике французского самогоноварения? Или насладиться триумфом?

– Федька пропал, – задумчиво вертит в толстых пальцах бокал Борька. – И еще. Тобой как-то очень настойчиво интересовался Боровцев. При чем, приехал сам ко мне. САМ. Это странно не считаешь?

– И что же хотел этот старый пес? – нет, мне не страшно, скорее любопытно. Но во взгляде Борьки я читаю глубоко спрятанную панику. Прекрасно, только этого не хватало.

– Не знаю. Но ты поосторожнее, – улыбка друга натужная. Наполеон пахнет клопами. А у меня жутко болит голова и рассеченная бровь. И чувствую, что скоро я обзаведусь еще и геморроем. – Про Федьку он тоже спрашивал очень настойчиво. И где сейчас наш доктор? Как-то все очень совпало неприятно. И дочерью твоей интересовался. Вскользь, правда, мол, дочка есть у Ярцева, туда-сюда… Странно, не считаешь? Он щупает тебя. Ищет слабые места.

– Не нагнетай, Боб, и так тошно. Маришка меня не простит в этот раз. И чихать я хотел на Боровцева и его визиты, – допиваю залпом благородный напиток и поднимаюсь с трона. В кабинете Борьки все такое: пафосное, до уродства «бохатое» и абсолютно безвкусное, даже стулья. – На созвоне. Пришлешь грума в пятницу, я предупрежу моего конюха. Федька объявится, дай мне знать. Привет Старому псу. Передай, что если он хочет со мной встретиться – в любое время.

– Придурок, – бухтит мне в спину Борька, но я даже не оглядываюсь.

Улица встречает морозным ветром – обжигающим и в то же время освежающим, позволяющим скинуть с себя остатки дорогого хмеля. Боровцев – плохой вариант соперника, а уж тем более врага, и то, что его интересы вдруг начинают соприкасаться с моими реально напрягает. Возле моей машины трется женщина, и я начинаю думать, что сегодняшний день никогда не закончится. Только вот ее мне не хватало для полного счастья. Какого хрена этой твари нужно?

– Привет, дорогой. Я страшно замерзла, пока тебя ждала, – Дашка кутается в короткую шубейку. От нее одна тень осталась, даже глаза ввалились.

– Какого черта тебе надо? И как узнала, что я тут? – говорить с этой мразью у меня нет ни желания, ни сил. – Я кажется свои обязательства выполнил. От тебя нужно только одно – не попадаться мне на глаза.

– Видела, как ты зашел. Вот и решила дождаться. Деньги кончились, а жить надо, – глаза моей бывшей женушки лихорадочно блестят. Она даже сейчас под кайфом, судя по расплывшимся во всю радужку зрачками.

– Твои увлечения становятся для меня слишком обременительными. Дешевле закрыть тебя, куколка в клинике, где лечат таких, как ты, обдолбышей и забыть, – ухмыляюсь я, с наслаждением наблюдая за превращением просящей зайки в адскую суку. Если бы она не боялась лишиться подачек, уже вцепилась бы мне в лицо. Но Дашка слишком любит деньги. Даже готова запихать ничем не подтвержденную гордость в орган, который прикрывают только короткие шорты из клеенки. Или как там называется материал из которого изготавливают красотищу.

– Ты этого не сделаешь, пупсичек, я же мать твоей дочери, – дорогие зубки супруги сверкают в сумерках, словно улыбка Пенни Вайза. Она была свежей и красивой когда-то. Сейчас – бледная тень себя прежней. – И еще, я давно не видела Маришку. Как там моя доченька? Я ведь могу пойти в суд, и потребовать опеку над ней или попросить установить мне время встреч с собственным ребенком. Ты, Макар ведь лишил меня этого счастья. Наши договоренности я соблюдаю, девчонка осталась с тобой. Но я ведь могу передумать? Правда?

– Ну, ты вспомнила, мать. Нет, ты продала свою возможность быть Маришке родственницей за кругленькую сумму и белый порошочек, который ты любишь даже больше чем себя любимую. В зеркало давно смотрелась? Хотя, я пожалуй увеличу сумму содержания. Может быстрее сдохнешь, – рычу я, понимая, что веду себя как последний лошара. Ведусь на откровенный шантаж этой ведьмы. Даже достал телефон и уже ввожу пин банка.

– Не дождешься, – скалится Дашка. Слава богу, Маришка ничего не взяла от этой дряни. Ни внешне, ни внутренне. Она только моя, и ничья больше. И если будет надо, я зарою курву, виснущую сейчас на моей шее. Что бусичек, может вспомним былое?

– Я брезглив, – разжимаю руки женщины, обвившие мою шею. – Не пользуюсь местами общего пользования. Деньги отправил. Проверяй.

– Знаешь, ты ни с кем не сможешь быть счастлив, – вдруг совсем нормальным голосом говорит Дашка. – Ты просто не умеешь. Отталкиваешь всех, кто тебя любит, или любил когда-то. А ведь не за что, сам подумай.

– Пошла ты, – сажусь в машину и захлопываю дверь. Смотрю на пошатывающуюся женскую фигуру, уходящую по тротуару в сумерки и загибаюсь от не выплеснувшейся злости. С силой бью по рулю кулаками. Она права. Я все порчу. Вот вроде есть все, всего достиг, добился сам, а в итоге я никому не нужен, кроме маленькой девочки, которая скоро тоже меня возненавидит.

Мотор отдается сытым урчанием, когда я поворачиваю ключ в замке зажигания. Музыку на полную. Все у меня шикарно. Просто отлично. Набираю номер.

– Папа, – отзывается трубка самым любимым на свете голосом, в котором слезы. Я так хочу ее укрыть, но эта жизнь жестока. Нужно учиться сносить удары, иначе можно сломаться, – папочка, она же обещала. Мама Вера обещала, что не бросит меня.

– Вера сделала свой выбор, – говорю, проклиная себя. Пытаюсь убедить в первую очередь свою совесть, что жестокость иногда нужнее ласки. – Деньги, Мариш, важнее обещаний, запомни.

– Но она ведь не взяла денежки. Они на кровати остались. Тетя Ляля их спрятала, пока ты не вернешься. Верни ее. Ты же можешь. Ты все можешь, – всхлипывает Маришка.

– Иногда я ошибаюсь и не могу ничего. Я приеду скоро, будем смотреть мультики и есть гамбургеры, – мой жизнерадостный тон даже мне кажется фальшивым. – А потом поиграем в твоих любимых супергероев.

– Я не хочу ничего. Я хочу Веру, – шепчет Маришка и в ухо мне несутся гудки, раздирающие на части мою уверенность в непогрешимости моих убеждений. Выруливаю на проспект и вдруг осознаю, что вон в том доме живет проклятая Булка, без которой и мне плохо, оказывается.

Двор спит уже. Тихо и безлюдно, как в пустыне. Останавливаюсь под окнами Веры, в которых мерцает приглушенный свет. Нужно просто сделать несколько шагов. Дергаю ручку дверцы, и слепну от света фар. Во двор въезжает шикарный лимузин, смотрящийся здесь, как алмаз в навозной куче. Странно, какие дела могут быть у владельца дорогущей тачки здесь? Я знаю чей это лимузин, все в городе знают. А еще я почти уверен, что хозяин жизни приехал к Вере. И это уже становится очень и очень интересным.

Вера

– Вера, лосины повисшие на похудевших ляжках – зрелище удручающее. Тебе худеть вредно. Ты красотка, – хихикает Валюха, прихлебывая капучино из моей любимой чашки. И плевать она хотела, что время уже не для калорийного кофейка, который Мойва называет «растижопа», и что на город плотным одеялом упала беззвездная ночь. Валька ведьма с метаболизмом как у колибри. Если я толстею, вдохнув воздуха, то она может съесть слона и не поправиться ни на грамм.

– А… – начинаю я, но давлюсь долькой апельсина. Из глаз брызжут слезы. И выгляжу я сейчас наверное как припадочная в период буйства.

– А Ярцев просто мудак. Мы с девчонками, кстати, тебя предупреждали, – со всей силы стукнув меня между лопаток, припечатывает Валентайн. – Слушай, дед твой…

– Он такое же слово, как Ярцев, – всхлипываю я, растирая по лицу рукавом слезы. – Не хочу, Валь. Не надо. Мне ничего не надо от этого человека.

– Ну и дура. Ярцев бы валялся в пыли у твоих ног, если бы знал чья ты наследница.

– А надо мне так? У меня уже был такой вариант. Ничего хорошего не вышло. Да и Ярцев отвратителен. Я его ненавижу. Прям вот убила бы.

– Ну-ну, прямо невооруженным взглядом видно, что ты мужика не выносишь, ага, – хмыкает эта паразитка, слизывая остатки молочной пены со стенок чашки.

– Ты сейчас похожа на дятла, – говорю задумчиво, размышляя дать ей по глупой башке или нет. Напридумывала небылиц и сама в них поверила. – У них язык такой длинны, что птичкам приходится его вокруг черепа обвивать. Ты тоже лишнего болтаешь.

– Чегой та на дятла то? Хоть на дятлиху бы сказала, что ли, – удивленный взгляд красотки Веллы меня смешит. И мы с ней одновременно начинаем хохотать. Я смеюсь и не могу остановиться. Все, что скопилось у меня в душе выплескивается в пространство маленькой кухоньки истеричными клочьями глупого смеха. И вроде даже становится немного легче. Совсем чуть-чуть, но и это счастье.

– Ты сейчас говоришь, как Маришка, – горько выдыхаю я остатки веселья.

– Вер, не надо. Не думай. Она же чужая дочь. Не твоя. Я все понимаю… – Валька смотрит сочувственно, и с легкой опаской.

– Нет, не понимаешь. И слава богу, – говорю я спокойно, но это совсем не так. Меня разрывает от чувства невозможности что-то изменить и полной опустошенности. – Я ее обманула. Маленькую девочку, которая доверилась мне. Ей плохо и одиноко, а я тут…

– Ты ни в чем не виновата. Детка, послушай… – договорить подруга не успевает. Звонок в дверь разрушает тихий уютный мирок, в котором я повисаю, словно в невесомости. Звук мечется по квартире, как торнадо – злое и разрушительное. Я не хочу открывать дверь, не хочу видеть человека стоящего за ней.

– Может под стол залезть и свет выключить, ну типа дома никого нет? – шепчу я.

– Я открою, – хмыкает Валентайн. – Прятать голову в песок вредно. Можно получить удар сапогом в задницу и сломать шею. А потом, это соседка, наверное. Кто еще по ночам ходит в гости? Только аристократы и дегенераты. Аристократов в этой юдоли скорби днем с огнем не сыщешь. Значит вариант один. Не думаю, что твой дед попрется ночью в это гетто, уж прости.

Как же я хочу, чтобы она была права. Но, с моим ли везеньем?

– И ты здесь? У моей внучки всегда был плохой вкус на тех, кто ее окружает. Где Вера? – недовольный дребезжащий голос сразу заполняет всю мою маленькую квартирку. Дед такой. Его всегда много. Где бы он не появился, всегда поглощает все пространство вокруг себя и внушает сверхъестественный страх.

Валька входит в кухню, словно в спину похожую на натянутую струну ей уперто заряженное ружье. И на ее вытянувшемся лице блестят капельки пота. Смешно. Но я давно перестала бояться любящего родственничка. Но сегодня и мне не по себе. Дед идет следом, аккуратно, стараясь не задеть ничего, словно боится замараться бедностью.

– Может обнимешь деда? Или так и будешь сидеть как парализованная? – улыбка на лице старика совсем не вяжется с выражением глаз.

– Ты же сказал, что я тебе никто? – ухмыляюсь я, справившись с первым стрессом. Потом, чуть позже, меня накроет паническая атака, но сейчас я Вера Боровцева. Та, из прошлого. Злая, сильная, царица мира. Так меня воспитывал человек, стоящий сейчас очень близко. – А с никем не обнимаются, не так ли дед?

– Все такая же, строптивица? – в прищуре его мелькает одобрение и потаенная гордость, или мне кажется? – Знаешь, человек перед переходом в мир иной, начинает переосмысливать ценности…

– Чего тебе надо? – перебиваю я театральный этюд в исполнении родственника. – Ты же не про кровные связи пришел свои фантазии излить?

– Ты могла бы продолжит нашу империю, – дед снова похож на себя: собранный, подтянутый, совсем не похожий на умирающего. – Ты и твоя дочь.

– Ой, – тихо всхлипывает Валька, стоящая в углу возле мойки, словно статуя.

– Уходи, – хриплю я, – пошел вон. Ты же знаешь, что она умерла? Пришел в ране моей своими руками грязными поковыряться?

– Я не люблю, когда меня перебивают, – в голосе деда звенит сталь. А это значит, что сейчас он взбешен до крайности. – Ты глупая девчонка, которая никак не наиграется в самостоятельность. Вера, ты Боровцева, как бы это тебе не было отвратительно. В тебе моя кровь течет. Малевать картинки для нищих журналов – не твое предназначение. И ни один черт не может спорить на тебя. А ты позволила играть в себя как в куклу. Дура чертова.

– Что ты несешь? – я срываюсь на крик? – Неужели денег не хватило от деменции пролечиться? Я…

– Ты жила в доме Макара Ярцева. Три дня. Он поспорил на тебя. Богатые мальчики развлекаются по своему. Цена тебе – элитный конь, внученька. А теперь скажи, что ты чувствуешь? Нравится быть нищей дурой, которую на кон поставили? Ну, по крайней мере, хоть не на щелобаны играли, коняшка миллиона два стоит, – дед улыбается. Сломал меня. Видит это. Наслаждается моей болью. – Заплатил хоть? Нет, значит раз молчишь. Прекрасно.

– Два миллиона. Он же мне такие же деньги… Так не бывает. Даже такие подонки как ты не играют на людей.

– Не играют, ты права внуча. Если их не используют втемную. Тот, кто эту игру придумал, знал кто ты. Под меня роют, суки. Знают болезненную мою точку. Кстати, я составил завещание. Да только волка матерого не так-то просто завалить. И это не придурок Борька, у которого только две педали удовольствия – пожрать и потрахаться, на которые он давит постоянно. И не Макар этот. Неплохой парень, кстати. Я его прощупал, честный и хитрый, но не подлец. Мне нравятся мужики, которые из говна сами выбираются, без помощи родителей. Стоящие люди, хоть и на бошку двинутые. А девочка у него… Глаза у нее очень красивые. Редкие, – улыбка деда странно теплеет. Черт, что же происходит? – Ярцев расходный материал, Вера. Девочку надо сберечь. Она золотая, поверь. Ты должна вернуться в его дом, пока я не разберусь с тварями. Выполнишь мою просьбу – получишь обалденный приз. Кстати, доктора, дружка твоего Ярцева, машина сбила вчера. Черт его знает, что он успел рассказать и кому, – задумчиво говорит дед, и у меня внутри все холодеет. – Так что надо поспешать.

– Мне твои подачки не нужны, и завещание себе засунь… Только ради Маришки. Если ей грозит опасность. Но, если ты меня обманул, я не погляжу, что ты мой дед, – тихо выдыхаю я. Чувствую себя заглотившей крючок рыбой. И понимаю, что не соскочу уже и меня зажарят и сожрут. Подадут к столу, как основное блюдо.

– Я не сомневался в тебе. Кровь не вода. Девочку береги как зеницу ока. А к Ярцеву присмотрись, его еще можно перевоспитать, тем более, что у вас больше общего, чем ты даже можешь себе представить. И кстати, кто сказал, что моя наследница ты? – ухмыляется Дед, бросая на стол сверток, завернутый в оберточную бумагу.

Валька молча смотрит на меня. Думает наверное, что я не дура и не суну свою бедовую головушку в петлю. Как же она ошибается.

Дед уходит. Я придвигаю к себе сверток оставленный им, принимая правила игры.

– Ты же не пойдешь в дом Ярцева? – шепчет подруга.

– А ты угадай, – улыбаюсь я хищной улыбкой. Это фамильная ухмылка Боровцевых. Я возвращаюсь.