Глава 14

Макар Ярцев

Ах, как сверкают глаза этой строптивицы. Нас разделяет длинный обеденный стол и в свете свечей, зелень взгляда кажется колдовским омутом.

– Не думайте, что заставив меня надеть это дурацкое платье, вы одержали победу, – хрипло говорит Вера, нервно поддергивая лиф, больше обнажающей, чем скрывающий. У этой чертовой булки, оказывается, красивая грудь. И кожа такая белая, что видно каждую малюсенькую веснушку, которые редко рассыпаны по всему соблазнительному декольте. Или это мне в голову ударило вино на старые дрожжи. Но сейчас булка больше похожа на изысканное пирожное.

– Оно тебе идет, подчеркивает твою дешевизну, – откидываюсь на спинку стула, и наконец расстегиваю пуговицу на воротнике. – Итак, официальная церемония закончена. Приступим к обсуждению наших с вами отношений.

– У нас с вами нет и не может быть отношений, – фыркает эта породистая кобылка. Ну да, отчего-то именно сейчас в ней чувствуется происхождение и лоск. А надо было давно содрать с нее дурацкие тряпки, за которыми она прячет свою истинную сущность. – Не думайте, что я умираю от счастья, лицезрея вашу физиономию.

– Значит не станешь отрицать, что тебя ко мне подослали намеренно, – мне даже интересно, как она сейчас будет выкручиваться. По крайней мере, на ее лице не видно печати страха или раскаяния. Скорее она скучнеет, и меня это жутко расстраивает. – Может расскажешь зачем?

– Я все же выпью вина, – спокойно говорит Вера. – Вы вроде говорили, что кавалер, так поухаживайте за дамой. И еще, вы меня не поразили ужином. Это не говядина «Вагю», трюфель в этом блюде должен быть черным. Решили сэкономить?

Я начинаю заводиться. Ее спокойствие будит во мне ярость, вспышками мерцающую в замутненном мозгу. И к моему огромнейшему удивлению, не только ярость. Эта чертова баба будит во мне древние инстинкты, что очень странно. Я не люблю кустодиевских красавиц, похожих на шарпеих. Короче, чувствую себя сейчас я не лучшим образом. Может потому, что невозможные глаза меня сканируют насмешливыми своими искрами. Или все-таки вино виновато. Точно, дорогой Домайн Лерой, в сочетании с бормотухой из ларька видимо дает такой эффект.

– Я же няня, – делая глоток говорит Вера, морщит нос, начинает болтать бокалом. Тоже мне сомелье, блин. Что она может понять там по этим потекам на стенках тонкого стекла, эта дура, считающая меня полным ослом? – меня отправили присматривать за твоей дочерью. Слушайте, а вино вполне себе. Дед называет эти потеки «Дамскими ножками», мне смешно так всегда было.

– Мы сейчас будем обсуждать гастрономию? – уже рычу, понимая, что она специально меня выводит. Но поделать с собой ничего не могу. – Ты думаешь я поверю, что твой чертов родственник интересуется моей семьей? Странный альтруизм для Боровцева, не считаешь? Человек, который привык отбирать, вдруг решил кого то осчастливить? Ты сама-то веришь?

– Однако, я сказала правду, – дергает плечом мерзавка. – Верите вы или нет. И еще, Федор, ваш друг в больнице. Он в коме. Доктора сбила машина. Нет, не по приказу моего деда, – упреждает она мой вопрос. И я как дурак застываю с раскрытым ртом. – Макар, вы правы, мой дед ничего не делает в простоте. Поэтому просто не мешайте мне.

– Я прямо сейчас дам тебе пинка под твой пышный зад. И угрожать мне не нужно, я не боюсь ни вашего деда, ни кого бы то ни было, – ярость вырывается наружу, но как-то жалко. Без огонька. Я хриплю и краснею, а проклятущая Вера просто пьет вино. Так куртуазно, маленькими глоточками, совершенно не реагируя на раздражители. – Возьму за шкирку и выкину из моего чертова дома, голой на мороз. Сука.

– Прелестно, – она отставляет бокал, и промакивает губы белоснежной салфеткой. И мне уже не хочется ее гнать, скорее нагнуть, прижать к столу, задрать подол из красного шелка и… – Знаете, мне казалось вы более психически устойчивы. Кстати, вы говорили, что исполните мое желание. Всего одно.

– О да, просто натрахтибидохаю все, что пожелаете, моя госпожа, – кривлю губы в кровожадной улыбке. – Только должен предупредить, у меня проблема именно с тибидоханьем, с первой частью волшебного заклятья уж как-нибудь я смогу справиться.

– Вы в этом весь. Как-нибудь? Я думала вы злой и страшный. А с первой частью заклятья справится любой мало-мальски здоровый мужик, и не как-нибудь. Не разочаровывайте меня. Или половая инвалидность уже вступила в стадию завершения? – хмыкнула Вера. Черт, у нее взгляд стал волчьим, как у деда. Она его кровь, его произведение. И она меня погубит.

– Чего ты хочешь? – позорно спрашиваю я, поджимая свой павлиний хвост.

– Я хочу снять чертово платье, – ухмыляется чертовка.

– Я могу помочь.

– А вот это вряд ли. Я иду спать. И попробуй только припереться в мою спальню, Ярцев.

Она поднимается со стула, с такой грацией, которой я не видел даже у стройных как лани баб. Идет слегка покачивая бедрами к двери.

– Этого я тебе не обещаю, зайчишка, – как дурак блею ей вслед. – Ты все же в моем доме.

– Я помню, правила и прочее бла-бла, – оборачивается она лишь на миг. – Но предупреждаю, попробуешь – лишишься своей волшебной палочки, и тогда не только с тибидоханьем у вас будут проблемы Макар Семенович, но и с первой частью заклятия. И еще, завтра у меня встреча с подругами.

– Вы няня, позвольте напомнить. У моей дочери завтра урок танцев в десять утра, потом примерка балетной пачки, прогулка по режиму, а вечером у нас запланирован семейный поход в театр. На чудесную концептуальную постановку «Зайка в гостях у ежика», – радостно ухмыляюсь, глядя на растерянное лицо этой дуры.

– Я вас поняла. Все будет сделано. Но у вас наверное всего два билета. И мне, видимо придется пропустить действо.

– Э нет, девочка, я достану контрамарку, даже если для этого мне придется разбиться в лепешку, – мое обещание ее воодушевляет, потому что на розовом банте появляется змеиная улыбочка.

– Что ж, если вы в лепешку расшибетесь, я с удовольствием буду сопровождать вас.

Больше она не говорит ни слова. И это хорошо. Это прекрасно, потому что я больше не могу сдерживать своих демонов. Хватаю со стола бокал. И запускаю его в стену. Почему я позволил ей остаться, загадка, которую не в состоянии разгадать ни один мудрец мира.

Вера

– Я не хочу на танцы, они дурацкие и скучные, а еще болючие, – канючит Маришка. Вот уже полчаса натягивает на ножки смешные розовые колготки, всем своим видом показывая свое отношение к урокам балета. – Там все дуры, и учительница меня не любит. Говорит, что я деревянная. А я не деревянная, я настоящая девочка. Просто не хочу так гнуться, как меня заставляют.

– Зачем же ходишь тогда? Почему папе не скажешь все это? – спрашиваю, уже зная ответ. Ярцев похож в своей любви к дочери на моего деда, даже больше, чем может себе это представить. Такой же упертый, бескомпромиссный и совершенно безумный.

– Папе мой психолог сказал, что я должна гармонично развиваться. А кому я чего должна? – пыхтит малышка, заваливаясь на спину, но помочь себе, мне она не позволяет. – Я-то думала на гармошке надо играть будет. Радовалась. Весело же, как крокодил Гена, у прохожих на виду. А оно вон оно чего. Два часа возле палки ногами махать, глупость несусветная. За это время знаешь чего можно наворотить? Ух. Я бы, например, хотела учиться по канату ходить. Это же круто, с палочкой идешь такая по веревке, а все тебе хлопают. Или еще лучше на велике одноколесном. Оооооо, – глаза девочки блестят. Да уж, фантазерка. Давлюсь смехом, представив, как она бродит над головами публики, а Ярцев лопаясь от злости, пытается ее уговорить спуститься с небес на землю. Но смеяться нельзя. Ребенок просто потеряет способность фантазировать, если высмеивать его мечты. А это печально, я-то знаю, как никто другой.

– Согласна, – хмыкаю, вспоминая, что играть на гармошке, а точнее на аккордеоне, отнюдь не весело. Мой дедуля, в отличие от Ярцева, воспринял совет душеведа о гармонии, более буквально, к моему глубокому сожалению. Семь долгих лет я ненавидела духовой инструмент, который весил, как каменная глыба, болтающаяся на шее самоубийцы. У меня болели спина, руки, душа. Единственное, что я сейчас смогу выжать из ненавистной гармошки, после долгих лет изощренных издевательств над несчастными мехами аккордеона и моей психикой – песенка про сурка, которого бродячие менестрели таскали за собой, чтобы тешить нищую публику. Но не рассказывать же об этом девочке. Любовь порой бывает жестока. А любовь выливающаяся на головы детей, брошенных матерями на сумасшедших папаш, еще и безжалостна.

– Может не поедем? – с надеждой смотрит на меня малышка, и мне ужасно хочется поддаться. – А папе скажем, что я фуагры накрутила.

– Фуэте, – притворно хмурясь поправляю маленькую балерину, путающуюся в терминологии, но больше сдерживаться не могу. Начинаю хохотать, обваливаясь на кровать рядом с заливающейся смехом Маришкой.

– Папе нельзя врать, – говорю отсмеявшись, и все же натягиваю на ножки ребенка так и болтающиеся, словно макаронины колготины.

– А почему тогда ему можно меня обманывать? – вдруг совсем серьезно говорит Маришка. – Он говорит, что меня любит, а сам все время уходит куда-то. Говорит, что не бросит никогда, но его всегда нет дома. А няньки все глупые. А еще он с некоторыми целовался, я подсматривала.

Меня затапливает чувство жалости, и я не знаю, что ответить малышке. Просто в ступоре.

– Я поговорю с твоим папой. Обещаю, – вздыхаю, гладя по непослушным кудряшкам смешную девочку, вспоминая свое детство. – И по поводу танцев тоже. Но подсматривать все же нехорошо. Обещаешь, что больше не будешь?

– Спасибо, – шепчет Маришка и вдруг порывисто обнимает меня. И я точно знаю, она боится, что я ее сейчас оттолкну. – Обещаю.

– Я решила, сегодня танцев не будет, – шепчу я в растрепанную макушку, прижимая тоненькое тельце к себе как сокровище.

– А что будет? – вспыхивает глазенками малышка. – Вечером нарядимся и пойдем в театр, с твоим папой. А сейчас поедем за нарядами. Не можешь же ты идти на «Зайку в гостьях у Ежика» в джинсах и футболке с плащом. Это не по-театральному совсем.

– И бинокль возьмем? – скачет зайчишкой моя воспитанница.

– И подзорную трубу, – мне давно не было так легко и хорошо. Я понимаю, что замещаю свои воспоминания, и потом мне будет даже больнее. Но сейчас у меня есть эта славная девочка, и сердце рвется от любви к ней и желания укрыть и сделать ее счастливой. – Твой папа меня убьет.

Ярцева на горизонте не видно и это радует. Я очень надеюсь, что мы успеем сбежать, пока этот медведь очухается. Горничная провожает нас до двери, рассматривая меня с неприкрытым интересом, явно пытаясь понять мое положение в этом доме.

– Макар Семенович сказал, что вы можете воспользоваться любым автомобилем из гаража. Ключи возьмете у охранника. Если вы не умеете, вас отвезут. В навигаторах автомобилей есть адрес балетной студии хозяйки. Воспользуйтесь. Это мобильник для связи с вами. Будьте любезны отвечать сразу на звонки, – рапортует вымуштрованная девушка. А где же сам хозяин дома, интересно? Что-то не верится мне, что он вот так, легко, доверил свою дочь женщине, которую считает шпионкой. Конечно же в телефоне стоит маячок, как и в любой из машин.

– Спасибо, – коротко киваю, показывая дистанцию. Все же я не совсем прислуга. – Я справлюсь сама, водитель нам не нужен. У меня есть права. И еще, в комнате Марины Макаровны не хватает света. Уберите, пожалуйста, тяжелые шторы и проветрите.

– Хорошо, – горничная исчезает. Я помогаю Маришке нацепить симпатичную шубку из голубой норки, в которой она похожа на маленькую старушку. Ну не подходит дорогой мех ребенку. И ей неудобно. Я это вижу.

– Знаешь, первым делом мы купим тебе куртку, – говорю задумчиво, рассматривая насупившуюся малышку. – Куртку, сапожки в которых будет удобно и шапку лягушачью, хочешь?

– Правда? Правда, прямо лягушачью, как в сказке про царевну лягушку? А папа мне говорил, что такие носят только нищеброды, – морщит носик Маришка. А мне хочется найти этого чертова сноба и дать ему по башке чем-нибудь тяжелым. Сам он нищеброд, только он душой беден.

– Купим все, что я обещала. Даже еще возьмем тебе поп ит.

– Оооооо, – стонет девочка, предвкушая счастье. – А ты и рулить умеешь? Мам Вер, а меня научишь?

– Умею. И тебя научу. Но когда подрастешь, – улыбаюсь я, натягивая на маленькие ладошки пуховые рукавички. Господи, кто покупал малышке одежду, наверное был слепым безумцем. Беру ее за руку, – пойдем скорее.

И мы даже почти успеваем дойти до выхода, когда раздается злобный рев, от которого, кажется, дрожат даже крепкие стены дорогого дома.

– Убью, – рев перерастает в злобный вой. Нам под ноги с громким мяуканьем выкатывается Капитан Всесильный, который сейчас больше похож на беглого каторжника. Шерсть на малюсеньком тельце вздыблена, хвостик, торчащий вверх трубой, похож на ёршик для бутылок. Он пытается укрыться в объятиях своей хозяйки, что, впрочем, вполне нормально. – Я за эти ботинки заплатил, как за машину, мелкий ты засранец, не для того, чтобы всякое уличное дерьмо мне в них откладывало мины. Убью.

– Вы напу… – начинаю я, когда в поле зрения появляется ошалевший от злости Ярцев, отчего-то в одном носке, трусах и расстегнутой на все пуговицы рубашке. Договорить не успеваю. Чертов мерзавец с воплем индейца запускает зажатый в руке ботинок, словно смертельный томагавк в мелкого кабысдоха, но меткость явно не его конек.

Кажется, что мне в лоб врезается на полной скорости метеорит, не меньше.

– Ох, – выдыхаю я, пытаясь посчитать звезды, которые сыплются из моих глаз.

– Папа, – белугой ревет малышка. Котенок в ее руках нахально смотрит на Ярцева, попробуй, мол, сделай что-то. – Ты убил Верууууу. Она мне говорила, что ты ее порешишь. Верааааа.

– Господи, эй, булка, ты как? Да что ей будет, у нее лобная кость, как у динозавра, – встревоженный голос доносится отчего-то сверху. И только теперь я осознаю, что снова валяюсь на полу. Это начинает становиться плохой традицией. – Вера, черт тебя подери. Сколько пальцев я показываю?

– Средний, – кривлюсь я. – Отвалите от меня со своими идиотскими тестами.

– Дура, я показывал три пальца, – в голосе Макара слышится облегчение. – Раз ты несешь ерунду, значит порядок. Сегодня в театре ты затмишь всех. Я буду первым мужчиной, пришедшим на мероприятие с единорогом. Шишка у тебя – атас.

– А у вас больше нет дорогих ботинок, – вредно бурчу под нос я, испытывая благодарность к этому несносному гаду, который поднимает меня с пола и ставит на ноги. – И расхаживать передо мной и Маришкой в трусах просто верх бескультурья.

– Верх бескультурья не следить за живоглотом гадящим в ботинки из крокодила. Этот твареныш тоже ваша компетенция, кстати.

– Папа, его зовут Капитан Всесильный, – встает на защиту питомца Маришка.

– Капитан Какашка он. Чуть няньке твоей из-за этого засранца мозг не вышиб. Хотя, вышибать-то там нечего. Видишь, доча, живее всех живых спящая царэвна. И прошу, унеси отсюда этого уродца, пока я не выкинул его на мороз.

Маришка уносится, прижимая к дорогому меху свое сокровище, а я сижу на диване и думаю, что ее теперь надо переодевать. Девочка наверное вспотела. Но главное, что этими мыслями я пытаюсь отвлечь себя от вида полуголого Ярцева, который совершенно спокоен. Сидит рядом, закинув одну волосатую ногу на другую, и застегивает пуговицы на чертовой своей рубашке. И его нервные пальцы путаются в ткани. А у меня кружится раненая голова, очень надеюсь, что от травмы. Права была Валька, мужиков надо заводить хотя бы для здоровья было, чтобы сейчас не сходить с ума.

– Вера, вы вспотели? – гад, черт, чтоб его. – Дышите часто.

– Вы пахнете. Точнее воняете кошачьими экскрементами, – сквозь пересохшие связки проталкиваю я ироническую усмешку, которая выглядит очень жалко. Но спесь с этого павлина мои слова сбивают.

– Нестерпимая корова, – выплевывает Макар, поднимаясь с места. Боже. Дай мне сил не смотреть на его мускулистые конечности, и выше, выше… – эй, ты в порядке? Голова кружится, или что?

– Я в порядке, в порядке, в порядке, – шепчу, закрыв глаза.

– Ну слава богу. Балет отменяется на сегодня. Можешь отлежаться до вечера. В пять жду в холле. Форма одежды парадная. Платье и аксессуары тебе доставят, чтобы не дай бог ты не нацепила свои белые колготы. Я, кстати, буду в смокинге.

Черт, он в смокинге. Конечно я надену…