Глава 15

Макар Ярцев

– Что это? Боже, что на вас надето? Вера, скажите честно, вы назло мне нацепили на себя это? – стону я рассматривая нахалку, у которой в зелени глаз пляшут такие черти, что мои нервно загибаются в уголку от зависти.

– Это дольчики, – ухмыляется поганка, наслаждаясь произведенным эффектом. – Вы мне запретили надевать только белые колготки. Про цветные речи не было. Они очень отвлекают от платья, которое вы мне прислали?

– Дольчики, о боже. Вера, где вы выкопали красотищу? Они очень отвлекают от всего вокруг, даже если рядом взорвут бомбу, никто и не заметит, – выдыхаю я, пытаясь развидеть ноги булки в пожарно-красных колготах, разукрашенных разноцветными ромашками. – У меня мигрень начинается.

– Прекрасно, – ухмылка делает Веру похожей на мультяшную кошку. – Потому что наряд куртизанки, который вы от щедрот своих презентовали мне, никак не подходит для похода на детский спектакль. Кстати, вкус у вас плебейский.

– Это мне сейчас сказала безумная баба в дольчиках, – пристально глядя на зеленоглазую холеру, выдыхаю я. Она губу прикусила, мать ее, и у меня есть желание задрать подол ее действительно чересчур короткого наряда, стянуть дольчики с чемоднообразного зада и…

– Пап, я готова, – голос Маришки заставляет меня вздрогнуть, и наконец выпасть из пугающих фантазий, прострации и фрустрации. – Па. Ты чего? У тебя глаза сейчас вывалятся и на ниточках повиснут, как у Сквидварта. Вер, скажи же, похоже? А бинокль мы купим? А подзорную трубу?

– Телескоп еще, – стряхнув остатки наваждения, хриплю я. Маришка похожа на розовую игрушку в каком-то смешном костюмчике со вставками из искусственного меха, блестящих сапожках и дутой курточке. – Вера, на мероприятие девочку можно было бы одеть более стильно. Что обо мне подумает городской бомонд? Там будет куча народу. Спектакль благотворительный. А тут вы в дольчиках и моя дочь, наряженная как поросенок.

– В шубу – прощай молодость и платье из кружев? Это в вашем понимании изысканно? Да вы сноб. Еще раз к вопросу о вашем вкусе, – ехидно поет чертова Булка. – Вы стесняетесь нас? Макар, я думала вы более самодостаточны и не зависите от мнения окружающих. Ошиблась. Жаль. Что ж, можете представить меня своим знакомым настоящим именем. Возможно тогда вам не придется краснеть.

– Ехидна, – рычу я, подхватывая ее под локоть. Маришка уже ждет нас у порога, нетерпеливо притопывая своим сапожком по коврику, воняющему за километр экзерсисами Капитана Всесильного. Этот мелкий ублюдок напрочь игнорирует туалеты, купленные ему в промышленных масштабах. Зато ковры метит с завидным постоянством. – Плевать я хотел на то, что подумает обо мне это стадо.

– Так в чем же дело тогда? – она смотрит прямо мне в лицо, и я чувствую ее дыхание, пахнущее медом и яблоками и еще черт-те чем. Борюсь с желанием попробовать на вкус этот ее розовый бант. – Боитесь, что меня обсмеют? Маришка ребенок, ей позволительно носить вещи соответствующие ее возрасту и потребностям. Удобные и веселые.

– Мы опоздаем, – отшатываюсь от проклятой шпионки, словно от проказы. – Это неприлично. Маришка, это что? Боже, что у тебя на голове?

– Лягушачья шапка, – гордо выставляет вперед подбородок моя дочь, – мы с Верой ее заказали в интернет магазине. Правда клевая? А еще мы купили перчатки с котиками и…

– Вера, я вас убью, если вы купили уродство на мои деньги, – тихо рычу я, борясь с даже не мигренью, а мигренищей, запускающей свои щупальца в мой несчастный мозг. Шапка на голове моей дочери кислотно зеленая, с жабьими глазами и позорными завязочками в виде лягушиных лап, свисающих на курточку до самого пояса. В сочетании с розовым костюмом и золотыми сапогами это треш. – Вы что делаете из моей дочери, вредная вы холера?

– Успокойтесь. Я делаю ее счастливой. Деньги ваши я не тратила, у меня есть своя банковская карта, – спокойно дергает плечом Вера, натягивая на свою шишку, заклеенную крест на крест пластырем с сердечками точно такое же уродство, как у малышки. Я представляю, какой фурор мы произведем на благотворительном вечере. Затмим постановку и именитых артистов, принимающих участие в параде нечеловеческой щедрости, на раз. – У нас еще одна шапка есть. Хотите? Ваш скучный смокинг надо разбавить.

– Правильно, коньяком, потому что я не вывезу иначе, – ухмыляюсь я, – пойдемте уже. Карета ждет.

– А вот это вряд ли. Вы идете на мероприятие с ребенком, и будьте любезны…

– Зануда, – прерываю я поток возмущений. – Вы мне не жена, поэтому не смейте лезть своим курносым носом в мои дела и желания.

– Придурок. – не остается в долгу Вера, но замолкает, потому что Маришка уже изнывает от нетерпения и того гляди, заревет. Беру малышку на руки и Вере это нравится. Круглое лицо озаряет мягкая улыбка. И я вдруг понимаю, что уже совсем не злюсь. – Не дай бог стать вашей женой. Страшней кошмар трудно представить.

– Вам не грозит, не нервничайте.

Молча смотрю в окно лимузина, который решил выгулять сегодня, по случаю великосветского сборища. Маришка сидит напротив и болтает без умолку с улыбающейся Верой. Черт, мне снова кажется, что они похожи, как две капли воды.

– А потом мы пойдем в «бухфет»? В этом, как его «атракте». Я видела в кино, что все ходят и бутерброды едят с икрой. А я икру не люблю, она кислая и вообще буэээ. Зато я люблю пирожные трубочки и корзиночки с кремом. Но папа мне их не дает много есть. У меня потому что диатез. А у папы нет диатеза. Вера, а ты сколько бы трубочек съела?

– Не знаю, – дергает плечом булка, – но я очень люблю яблоки. Их бы много съела. А бутерброды с икрой я тоже не люблю.

– Я бы в бухфете даже бутерброд бы съела, – мечтательно тянет Маришка. – Пап, мы пойдем же в буфет? Правда же?

Киваю в ответ, ошалев от потока слов, вылетающих из моей дочери автоматной очередью. А Вера спокойна и приветлива. Терпение у этой чертовой бабы стальное. Позавидовать можно.

– Макар Семенович, а где вы взяли билеты на спектакль? – вдруг интересуется она.

– Мне прислали на электронную почту предложение поучаствовать в акции. Я согласился и купил билеты у известного благотворительного фонда…

– Который называется «Вера»? – спокойно интересуется нянька. Но я вижу в ее глазах какой-то страх, что ли, или отвращение.

– Не угадали. Фонд помощи детям «Марина». Я подумал, что не могу отказаться. Сама судьба меня вынудила посетить мероприятие. Мы приехали, кстати. А шапка вам идет, – дождаться бы конца фарса, и сжечь к чёрту лягушачью шкуру этой мерзавки. И ее запас колготок тоже в топку. Я-то, дурак думал, что уродливее белых не бывает. А оказывается есть еще дольчики.

– А мне, пап, а мне? – суетится Маришка. – Скажи шапка вещенская. Я теперь в ней буду везде ходить.

– Мы это обсудим, – уклончиво отвечаю я, выбираясь из машины. Вере руку не подаю, просто из вредности. Нравится ей выглядеть дурой, пусть хлебает полной ложкой. Маришка выскакивает сама, словно птичка-колибри. Оглядывается восхищенно, и мне становится смешно. Надо же, Миланская опера на нее не произвела такого впечатления. Хотя, судя по машинам оккупировавшим театральную парковку, и нарядам шагающих ко входу в храм Мельпомены зрителей, шику и понтов здесь сегодня будет в разы больше чем в Ла Скала. И тут явлюсь я с бабой в дольчиках и лягушачей шапке. Боже, пусть все ослепнут, когда мы войдем.

– Шапку не сниму, – словно прочтя мои мысли прошептала Вера, и пошла в своей манере, походкой вдовствующей королевы за бегущей вприпрыжку Маришкой, не обращая внимания ни на кого вокруг. И на меня посмотрела, как на пустое место. А такого я не прощаю толстым нахалкам, даже носящим фамилию Боровцева.

– Оооо, зайчики, – задохнулась от радости Маришка, увидев снующих по театральному предбаннику ростовых кукол и ввинтилась в самую толчею. Я только успеваю следить за мелькающим среди гостей розовым пятном.

– Ну слава богу. Ты за свою сойдешь в этом вертепе. Зайчики, лягушечки, ежики. А я пожалуй все же исследую местный бар на предмет вкусностей. Присмотрите за девочкой, это ваша обязанность, а я за это принесу мадам жабе болотной жижи?

– Только попробуйте, – зашипела фурия, но вдруг замолчала на полуслове, глядя мне за спину. И ее взгляд мне не понравился совсем. – Маришка, – лепечет Вера, – я говорила тебе сто раз, что нельзя разговаривать с посторонними, и уж тем более…

– Дедушка хороший. Он мне подарил игрушку и сказал, что очень хочет познакомиться с папой, – радостно смеется моя дочь. И я вдруг чувствую вихрящуюся ярость. Ослепляющую и болезненную.

– Не ругай девочку, внуча. Но научить малышку, что не все люди хорошие все же стоит. И вообще, какого хрена ребенок у вас без присмотра?

Я оборачиваюсь, сжав кулаки до хруста в костяшках. Злость слепит. Что так напугало женщину, которую трудно назвать трепетной ланью, и которая сейчас похожа на затравленного зайца?

Моя дочь удобно сидит на руках старика, прижав к груди плюшевого зайца. Он смотрит на нее жадно. И это выглядит гротескно, неправильно и пугающе.

– Не стоит горячиться, господин Ярцев, – предостерегающе скалится Боровцев, опуская малышку на пол. – Моя охрана не любит резких движений. Я просто решил поздороваться с внучкой и заодно познакомиться с ее воспитанницей. Это нормальное желание, вы так не считаете?

– Что вам от нас надо? – рычу я, едва сдерживая рвущуюся наружу злость. И чертова Вера, застывшая изваянием, на себя не похожа. Она боится своего деда. И это отчего-то меня бесит до искр в глазах.

– Сделайте взнос в фонд. Вы сюда приглашены для этого, не так ли? И следите за ребенком, – ухмыляется Боровцев. – А ты сними шапку, выглядишь идиоткой.

– Что вы себе позволяете? Эта женщина будет делать то, что захочет, пока живет в моем доме, – рычу я, наблюдая, как Вера послушно стягивает с головы зеленое уродство. – Надень свою лягушку, – приказываю, и выдернув шапку из безвольных пальцев няни, натягиваю ее ей на голову. И еще, хоть раз докоснешься своими погаными лапами моей дочери, Веры, моей жизни, бизнеса, дома, я не посмотрю на нервную охрану. Сотру в порошок, чего бы мне это ни стоило.

– Нервный ты очень, сынок. Плохо это. И друг никудышный из тебя. Даже не навестил коматозного приятеля. Не подходишь ты моей внучке, хотя стержень присутствует. Но не хватает тебе чего-то, – прищур волчьих глаз похож на пистолетные дула. – Делайте ваши взносы, спектакль скоро начнется. Вера, ты бы навестила старика. И свою воспитанницу бери. В шахматы поиграем.

– Дед, ты что несешь? С чего он должен мне подходить? Ты опять за свое? Я уже говорила, что сама разберусь со своей жизнью. И я не могу. Ты запретил мне переступать порог дома, – тихо шепчет «булка» и меня царапает острая жалость. Она вот так всю жизнь прожила, боясь сказать слова? Тогда ей можно только посочувствовать. Да черт возьми, какого хрена происходит?

– А я приду, – твердо говорит Маришка. – Деда, ты в шахматы меня научишь играть? А я тебя в шашки научу и в шарады. И если хочешь с Капитаном Всесильным познакомлю.

– Береги зайца, детка, – улыбка старика, когда он смотрит на мою дочь не страшная. Наоборот.

Боровцев резко разворачивается и уходит больше не говоря ни слова. Старый, больной, не всесильный. На его плечах лежит груз жизни. И не только своей. Вере он тоже ее испортил. Она стоит молча, провожая взглядом деда, и я не могу прочесть ее мыслей.

– Зря вы дедушку поругали, – вздыхает Маришка ему вслед. – Он одинокий. Просто вы взрослые думаете иногда, что все правильно делаете, а на самом деле у вас не получается правильно. Кстати, дедушка этот всем сказал, что Вера его внучка, и что сейчас так одеваться модно. Так что, папа, мы сегодня самые тут крутые. Ой, третий звонок, побежали скорее.

– Вы снова показали свой непрофессионализм, – шиплю я, волоча под руку деморализованную няньку.

– Спасибо, Макар, перед дедом меня никто еще не защищал. Все боялись, – лепечет Вера, и мое сердце пропускает удар.

– Спектакль начинается. Если я пропущу появление ежика, то никогда себе этого не прощу, – как дурак несу я полную околесицу, не зная как реагировать на Верину благодарность.

Вера

– Пуф-пуф. Я ежик, в кармане ножик. Вера, вы не считаете, что этот колючий придурок шел к маленькому зайке не совсем в гости? – шепчет Ярцев, боясь разбудить заснувшую на его руках Маришку. – Точнее, совсем не в гости. Иначе зачем бы ежик прихватил финку?

– Ну, вам лучше знать, судя по всему. Мне странно, что вас только это удивило в постановке, – хмыкаю я, вспомнив поросенка – друга зайки, больше похожего на пушисто-розового посланника ада, изгнанного из преисподней на землю за грехи, верховным демоном. Морда у артиста, играющего свина была опухшей как подушка, а запах перегара исходящий от сказочной зверушки долетал до партера душным облаком.

– Ну да, свин был довольно-таки маргинальный. Но Маришке понравился.

Макар шагает твердо по дорожке к входной двери. А мне отчего-то становится неуютно, как всегда, бывает, когда ты чувствуешь на себе чужой следящий взгляд. Я даже верчу головой, в надежде найти источник моего предчувствия, но тщетно. Наверное просто показалось. Наверное, но сердце не на месте, колотится в грудную клетку, мешая дышать, и слышать что-либо другое, кроме гулкого стука отдающегося в ушах.

– Вера, вы что там, дольчиками к гравию примерзли? – насмешливый голос Макара, доносится словно сквозь вату, но разгоняет неприятный морок. – Помогите мне дверь открыть.

Срываюсь с места, гоня от себя страхи. Никого тут не может быть. Кругом камеры, территория охраняется, да и забор высокий, увенчанный острыми пиками, достаточно серьезная преграда для любого лиходея. Я просто устала, стресс сказывается, постоянное напряжение, вот и выдумываю себе страхов.

– Ключи в кармане, достаньте, – приказывает мой чертов начальник. – Да не в пальто, Вера. В кармане брюк. И не телитесь, что вы как парализованная? Пошарьте там.

– Давайте я лучше малышку подержу, – бормочу я, проклиная красноту, позорно приливающую к физиономии. – А вы пошарите.

Черт, черт, черт, что я несу? Господи, Валька была права, у меня наверное уже давно восстановилась невинность и скоро вырастет над головой позорно светящийся нимб. Ну что я как институтка?

– Уж и не помню, когда шарил в последний раз, – тихо смеется проклятый мерзавец. И мне хочется его придушить. Останавливает только Маришка, тихо сопящая в руках этого идиота. – Лет в пятнадцать наверное.

– Тут нет никакого ключа, – зло бухчу, чувствуя противную испарину под дурацкой лягушачьей шапкой.

– Упс, я совсем забыл. У меня же нет ключа, – невинно хлопает зенками маньяк, к которому меня дед сослал. – Вера, дверь не заперта. И прекратите строить такие гримасы. У поросенка из постановки не выходило так страшно. Вы его переплюнули, хотя я думал, что никто не сможет.

Дом встречает нас темнотой и запахом. Чужим ароматом, который тут же улавливает мой нос. Ярцев или не ощущает угрозы, или делает вид, что все хорошо. Но мой недавний страх возвращается, за ручку с паранойей.

Макар доносит Маришку до детской и бережно кладет ее на кровать прямо поверх покрывала. Я машинально снимаю с ножек малышки сапожки, расстегиваю курточку, больше не обращая внимания на хозяина дома, который склонился к своей дочери, чтобы поцеловать в лобик. Она вдруг открывает заспанные глазенки.

– Пап, а ты видел маму? – вдруг спрашивает девочка. По лицу Ярцева пробегает тень, и прочесть его эмоций я не могу. Это какая-то брезгливость, смешанная с отвращением и его привычной злостью. – Там мама была возле театра.

– Тебе приснилось, – он говорит спокойно, но абсолютно бесцветно. Вымарывает все интонации, непонятно зачем. – Твоя мать далеко. Ты ведь знаешь.

– Нет, я ее видела. И она мне рукой помахала. А с ней рядом стоял дядя Игорь, – упрямо супит личико Маришка. И я в очередной раз удивляюсь, насколько при внешней непохожести эти двое одинаковы. – Я в окошко смотрела, когда мы отъезжали от театра.

– Вера, уложите малышку. Она устала, – выдыхает Ярцев. Его взгляд остекленевший и ледяной. Таким я хозяина жизни еще не видела. Зверь озадачен и растерян. И непонимание ситуации его бесит до одури.

– Да, Макар Семенович.

– Папа, а дядя Игорь дружит с мамой, да? Мама его поцеловала, я видела. А еще… – Маришка сидит на своей кровати и будто не видит, что ее отец готов взорваться, как криптонитовый метеорит. И разнести вокруг все, на многие километры вокруг.

– Что еще? – настроение этого мужчины меняется как майский южный день, – стремительно и абсолютно непредсказуемо. Сейчас Ярцев спокоен, и даже снова улыбается. – Ты ошиблась, тыковка. Ложись спать, а завтра поговорим.

Он порывисто целует Маришку и уходит. И мне очень жаль малышку, которая смотрит на меня глазенками, полными непонимания и разочарования. И я вижу – она не верит своему отцу, а такого не должно быть.

– Знаешь, сегодня сказку мы читать не будем. – шепчу я, расчесывая непослушные кудряшки. – Ты засыпаешь на ходу. Но завтра…

– Я их видела, ты мне веришь? – шепчет девочка. И я вижу в ее глазках слезы, и так хочу укрыть ее от всех-всех бед. Но еще я понимаю, что Ярцев не просто так вычеркнул женщину, которую Маришка любит до безумия, из жизни своей и своей дочери. Этому определенно есть причины. И успокоить малышку не знаю чем, опасаясь сделать хуже. – Знаешь, мама ведь никогда меня не любила. А сегодня, мне показалось…

– Я посижу с тобой, солнышко, пока ты не заснешь, и не увидишь самые волшебные на свете сны, – шепчу успокаивающе, прижимая к себе маленькое хрупкое тельце. Качаю малышку как младенца, и ее это успокаивает.

Маришка засыпает только спустя час. Ее тревожен и неспокоен. Слишком большое количество эмоций для детской психики стресс. Я допеваю колыбельную медведицы, уже под тихое посапывание и улыбаюсь, чувствуя прилив невероятной нежности. Малышка спит, обняв ушастого зайца, подаренного ей моим дедом, разметав по подушке медные проволочки кудряшек. Я поправляю прядку над маленьким ухом, и встав с кресла иду в свою спальню, чтобы снова вернуться в прошлое…

Ненавижу одиночество. До встречи с Маришкой, думала, что оно мне нравится. А теперь чувствую в груди звенящую пустоту, поворачивая ключ в замке своей спальни. И предательское разочарование от того, что дошла до нее по пустому коридору, на полу которого не сидел мерзавец Ярцев.

А дальше все по порядку: почистить зубы, расчесаться напялить дурацкую ночнушку, похожую на вдовий саван, поставить стакан воды на прикроватную тумбочку. Сегодня привычные движения отчего-то не успокаивают. И вода в графине закончилась. Придется спускаться в чужую кухню. Напяливаю халат, найденный мною в шкафу, совершенно новый и безликий, казенный.

Тапочек не нахожу, а обувать уличные сапожки мне отчего-то кажется глупым. Поэтому решаю, что босиком будет все же лучше и удобнее. Мои шаги утопают в ковровых покрытиях пола. Даже приятно. Я сто лет не ходила босой, или даже двести. И ступени нащупываю в потемках, считая про себя, словно повторяя детскую считалочку. Главное ни на кого не нарваться, потому что в дурацкой сорочке едва прикрытой халатом я похожа на глупое потерявшееся привидение.

– Вера, какого черта вы бродите по дому как тень? – голос Ярцева звучит как удар хлыстом. От неожиданности я, кажется слепну, как лось перебегающий дорогу и начинаю метаться по темному холлу, проклиная себя за дурость. Ну зачем я поперлась черт-те куда? Могла бы напиться и из-под крана вполне. А он какого лешего сидит тут в потемках? Не придумав ничего лучше, бегу вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступени, но спотыкаюсь, падаю и громко клацая зубами съезжаю вниз на спине. Выгляжу я сейчас скорее всего глупо и комично. Проклятая ночнушка задралась до самой шеи. И я хочу плакать и биться в истерике от этого факта.

– Женщины всегда валяются у моих ног, конечно. Но, чтоб так часто, и зазывно… Вера, у вас что, на трусах овечки нарисованы? – заинтересованный взгляд, от которого мне хочется заползти под лестницу и там умереть, полыхает смехом. – А что, симпатично. Мне нравится. Знаете, думаю может мне прикупить тоже боксеры с оскалившимся волком на гульфике. Мы с вами будем как лед и пламень, как волк и барашек, как ежик и зайка.

– Замолчите, умоляю, – стону я, сжав зубы до скрипа. Барахтаюсь на полу пытаясь подняться, или хотя бы прикрыть проклятые трусы, – ну почему вы такой? Почему постоянно меня цепляете? Я ведь ничего плохого не делаю. И помогите мне уже встать.

– Вы не делаете плохого? Засланка и наймитка. – ухмылка Макара становится совсем уж зверской, но в глазах я вижу не привычную уже ярость. Его взгляд тает медом, и жадно скользит по моим бедрам. Боже, о боже. Ярцев легко поднимает меня, крепко ухватив за талию. И не отпускает. Вжимает в свое тело, и я чувствую жар, обжигающий через тонкую ткань ночной сорочки.

– Отпусти, – пищу жалобно, но понимаю, что очень не хочу чтобы он разжимал свои чертовы ручищи. – Мерзавец. Подонок, скот.

– Нет, – шепчет подонок в мою макушку. Его дыханье пахнет дорогим алкоголем, и я пьянею, кажется. Или просто у меня крыша улетает. Позволяю чужим мужским губам найти мои. Боже. О боже. Что я творю? – И да, я такой. И ты это знала, когда шла сюда. Ведь знала?

– Что ты хочешь от меня? – шепчу, борясь с головокружением.

– А ты угадай, – шепот проникает в мой мозг, словно расплавленное олово, выжигая все мысли и сомнения.