Глава 24

Середина ночи. Свет выключен, горит лишь подсветка кухни, но нам хватает. Мне хватает, чтобы смотреть, как Мышка ест третий бутерброд.

– Что? – неразборчиво из-за зажатой в зубах еды.

– Ничего.

Улыбаюсь от небывалого подъёма. На часах половина второго, а мне хочется сворачивать горы. Ради неё, ради той, что сидит напротив и отбрасывает волосы за спину. Но одна самая вредная прядь каждый раз возвращается и лезет в рот, нос и глаза. Вся в хозяйку.

Облокачиваюсь о столешницу, изучаю Мышку.

– Ты сам не открыл доставке, – с возмущением.

Едва заметный овальный шрам над скулой. Три родинки треугольником в основании шеи. Родимое пятно пониже поясницы, в районе копчика с левой стороны. И его не видно под застёгнутой на две пуговицы рубашкой с закатанным рукавами, – моей рубашке – но я помню. ИНН компании так не помню, как его.

– Я был занят.

Тянусь, большим пальцем убираю крошку из уголка её губ. Позволяю дыханию сорваться, а сердцу остановиться, когда она замирает. Румянец на щеках и приоткрытые губы манят вернуться к более интересным делам, но Мышке надо есть. Растущий организм и всё такое.

– Тобой.

И она всё-таки давится бутербродом. Хватается за горло, откашливается.

– Ты опять! – Теперь у неё алеют даже уши. – Зачем ты…

Вместо того чтобы договорить Мышка хватается за еду. Неуверенно замирает, не донеся бутерброда до рта. И со вздохом возвращает на тарелку.

– Смущаю?

Обхожу стол, встаю за спиной Мышки, которая пытается игнорировать, но куда там, если даже я не могу. Обволакиваю её объятием, утыкаюсь носом в волосы, глубоко вдыхаю аромат собственного шампуня.

Легко, безмятежно, уютно. Когда мне так было? Да никогда. И тем удивительнее, что дарит эти охренительные ощущения случайная двадцатилетняя девчонка. А если бы я не сиганул тогда за ней в окно?

– Чтобы ты привыкла, Май, – шёпотом в маленькое ушко. – Ко мне, к моему дому, к нам.

С последним словом она вздрагивает, сжимается на мгновение.

– Нам, – повторяю, разворачивая её к себе. Ловлю взгляд. – И я не шутил насчёт переезда, из меня вообще хреновый шутник. Я хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы не дёргаться, где ты и в какой очередной замес влезла.

– Запрёшь в золотой клетке? – вскидывается она.

Грудную мышцу щемит, когда я касаюсь её щеки, оглаживаю большим пальцем острый подбородок.

– Ты снова не слушаешь, – притворно качаю головой.

А в следующее мгновение подхватываю ахнувшую Мышку за аппетитные ягодицы. Подкидываю, улыбаюсь, когда она вцепляется мне в шею. Не удерживаюсь, легко лизнув в ключицу.

– Кот!

И да, несу в спальню.

– Не клетка, Май, а адекватное желание знать из какого дерьма тебя вытаскивать в следующий раз, – хмыкнув, бросаю её на кровать. Ловлю отползающую Мышка за лодыжку, тяну на себя. – Никто не запрёт тебя дома, но маячок куда-нибудь вошью. И куплю нормальный телефон, чтобы можно было отследить местоположение.

Внутри накатывает волна за волной. Волна удовольствия, волна нежности, волна азарта. И девятый вал по сравнению с ними – весёлый друг штиля.

Опираюсь коленом о край кровати, ставлю её ступню себе на грудь. Туда, где долбится в рёбра сердце. Ещё чуть-чуть и выбьет.

– Это тюрьма и нарушение моих прав.

– Это забота, Май, – фыркаю, целую лодыжку. Не даю ей отобрать ногу. – О тебе и моих нервах.

– Пусти!

Она дёргается, не рассчитав, что я реально отпущу. Охает. Пытается поправить задравшуюся рубашку.

– Ты двинулся, Кот.

Но сразу сдаётся, когда я подтягиваю её к себе за бёдра. Выдыхает, прикрывает глаза, стоит ладоням огладить все офигительные формы.

– Сто процентов, – соглашаюсь.

Задерживаю дыхание, ласкаю взглядом плоский живот, высокую грудь, – сбитая рубашка не скрывает ничего. И, нависнув, утягиваю её в безумство вместе с собой.

Утро наступает как-то вдруг. Впервые за тучу лет без будильника, звонков и невроза. Чертовски приятное ощущение. Ощущение, которое враз перекрывается негативом, потому что Мышки нет. На подушке никого, постель тоже пуста. И никакого тепла, если бы она встала вот-вот.

Резко сев, выдыхаю. Мысль, что она могла удрать, подбрасывает, и я вылетаю в гостиную.

А в следующее мгновение сталкиваюсь взглядом с Мышкой, которая что-то колдует на кухне. Пытается колдовать, потому что по квартире плывёт узнаваемый запах сгоревшей каши.

Тишину разрывает стук стекла по стеклу. Это у Мышки из рук выскальзывает солонка и грохается на стеклокерамику.

– Ты здесь, – удовлетворённо.

Мало того, что здесь, так ещё и готовит. Мне готовит и, походу впервые в жизни.

Взгляд Мышки испуганно скачет по моему телу, а сама она медленно, но основательно краснеет.

– Ты бы… – резко отворачивается к плите, откашливается. – Ты бы оделся.

Усмехаюсь довольно.

– После душа. Составишь компанию?

– Нет, я… – Мышка хватается за крышку, роняет. Берёт ложку, брякает ей о сахарницу. Чертыхается. – Я тут… готовлю.

Желание подойти и заменить готовку чем-нибудь поувлекательнее толкает на шаг, но я хмыкаю. Встряхиваю головой и действительно ухожу в душ, заказав перед этим доставку завтрака.

– Итак, какие планы на день?

Кастрюлю пришлось выбросить. Она не пережила Мышкиных экспериментов, и скатертью дорога, купим что-нибудь покрепче, чтобы бессмертное.

– Эм. – Всё ещё пунцовая Мышка вяло ковыряет привезённую овсянку. – Я… нужно доделать дела. Тебе нужен компромат и…

Резко развернув Мышку к себе, впиваюсь в неё взглядом. Она вздрагивает, но я продолжаю давить. Просто знаю, что с ней в этом случае лучше перебдеть, чем с Ником потом закапывать Звягинцева в ближайшем лесочке.

– Нет. – Удерживаю её за ноги, подтягиваю ближе. – Ты можешь делать что хочешь. Можешь продолжать шпионить, в конце концов, у каждого свои развлечения. Можешь бросить всё и целыми днями таскаться по магазинам и салонам. Но к Звягинцеву ты больше не подойдёшь. Ни к нему, ни в «Прометей», ни к одной из его дочек.

– Дочек?

– Дочерних компаний. Мы договорились, Май?

Но Мышка молчит. Мышка хмурится, избегает моего взгляда и явно пытается придумать повод отъехать. Вот только хрена с два. Не с Маратиком.

– Так нельзя, – дрогнувшим голосом. – Я обещала, а тебе, действительно, нужна эта информация. И потом, если бы не я, тот контракт…

– Да плевать мне на контракт. – Поднимаюсь, утягиваю её за собой. Обхватываю Мышкино лицо ладонями. И снова вижу грёбаное упрямство. – Послушай меня, Май. Я не в первый раз теряю деньги. Не в первый сталкиваюсь со Звягинцевым. Я, мать его, знаю, умею и могу очень многое. Могу всё, кроме одного.

Не знаю, сколько мы стоим так, но постепенно Мышка расслабляется. Смягчается. Обалденно нежная улыбка трогает её губы.

– Кроме чего?

– Потерять тебя. Не могу и не хочу. – Что-то внутри радуется, что она верит. Воспринимает всерьёз. – А Звягинцев… он мудак, Май. Ты знаешь. – Напоминать физически больно, но здесь и сейчас продавить нужно по максимуму. – Ты видела его, общалась с ним. Потеряла из-за него дом. Из-за него ведь?

Она судорожно вздыхает, отводит глаза. По её телу проходит дрожь, но Мышка находит в себе силы коротко кивнуть.

– Я не хочу, чтобы тебя касалась даже его тень. Не хочу, чтобы ты переживала из-за него хоть мгновение. А ты ведь будешь. – Обнимаю её, крепко прижимаю к себе. Прикрываю глаза, вдыхаю и чувствую, как она несмело обнимает в ответ. – Поэтому я не дам тебе с ним пересечься. Даже мельком.

– Я не могу скрываться всю жизнь.

Звездец какая умная мысль. Что ж так не вовремя-то.

– И не будешь. – Отстраняюсь, заглядываю ей в глаза. – Но давай оттянем этот момент, пока ты не будешь готова. – Вздох. – Оттянем?

И Мышка сомневается. В ней борется самостоятельность с тем самым страхом. Но вот она встряхивается, прикрывает на мгновение глаза.

– Оттянем, – заявляет решительно и первая тянется за поцелуем.