Глава 32

– Что ты… уходи.

Опа. Кто-то наглеет, вспомнив, что спит в своём доме и в законной постели?

– Мыш-ш-шка. – Я сегодня не Кот, я, блин, удав. И интонации один в один как из мультика.

– Не подходи!

Лампу на тумбе она не включает, но всё видно и так, света с улицы хватает. Натянув одеяло практически по брови, Мышка пятится в ответ на каждый мой шаг, пока не упирается в изголовье. Встаёт, продолжая издеваться над одеялом.

– Серьёзно? – заломив бровь. – То есть ты врала, притворялась, сбежала, избила Маратика, заперлась здесь, а теперь «не подходи»?

Её глаза широко раскрыты. В них отражается свет фонаря с улицы, я и… слёзы? И вот это, по её мнению, честно? Добивать меня собственным несчастным видом, притом что прав в этой ситуации я.

– Я закричу, – слабым голосом.

Вблизи становится видно и как дрожат пальцы, сжимающие одеяло, и как выпирают скулы. Да твою же мать, Карницкий что, не додумался её покормить? И после этого мне надо оставить Мышку здесь?

Счас же.

– Кричи.

Я дёргаю одеяло вниз, она ахает, а из-за моей спины доносится звук открываемой двери. В это же мгновение Мышка пытается сбежать, запинается о подушку и летит боком на долбанную лампу с долбанной тумбой.

– Жива? – Перехватив за талию, осторожно спускаю её с кровати и ставлю перед собой.

– Д-да, – мелко кивает Мышка. – С-спас-сибо.

– Ночь на дворе, мы спать идём или как? – Дал же бог братьев! Родители что, не могли остановиться на одном? – Привет, кстати. Я Ник. А ты Мыш… Майя?

И вот на меня она не смотрит принципиально, зато на Ника во все глаза. Восторженные такие, что поднимаются от ботинок, проходят по ногам, куртке и доходят до лица братца. Там Мышка застревает, мимолётно улыбается чему-то своему и хочет что-то сказать, но…

Оказывается, что до этого было не бешенство, а так, лёгкая досада.

– Этот брат уже занят, – рычу и сильнее сдавливаю её плечи.

И Мышка возвращается ко мне, но взгляд снова испуганный, а сама она… как будто я её на казнь веду, а не в собственную жизнь.

– Вот знаешь, у меня даже слов нет.

– Нет, так и молчи. Пошли уже лучше отсюда.

Шумно выдыхаю, прикрываю на мгновение глаза. Чтобы я ещё хоть раз взял его с собой…

Но штормовая волна отступает, словно и не было, когда нежная ладошка касается моей щеки.

– Прости, – шёпотом выдаёт Мышка. Слабо улыбается. – Я, наверное, перегнула тогда.

– Зачем.

Хотя какая на хрен разница, если всё, выноси готовенького. И не смущают ни её «наверное», ни «тогда». Разберёмся потом, когда будет желание разбираться. Сейчас же я впервые за последние дни расслабляюсь, накрываю её руку ладонью, трусь об неё щекой. И выдыхает уже Мышка. И краснеет, ага. Это видно даже в полумраке спальни.

– Я думала, – она запинается, отводит глаза. – Думала, так всем будет лучше.

Всем, мать её. Вот просто… полный звездец котёнку.

– Может, вы потом разрулитесь? – обеспокоенно выдаёт Ник. Он всё ещё стоит у дверей и периодически выглядывает в коридор. – Дома. Подальше отсюда.

– Лучше Стасе, которая сбилась с ног тебя искать? – Отпускаю руку, чтобы прижать Мышку ближе к себе. Поднимаю лицо за подбородок, заставляю поймать взгляд. – Мне лучше? Или му… Звягинцеву, которому теперь полный и абсолютный пи… – осекаюсь, выдыхаю.

Как же, зараза, сложно. С ней сложно, и требует капец каких моральных сил. И ещё пару лет мне грозит воспитывать, объяснять и учить нормальным реакциям на всё подряд. А начну я с того, что язык нужен не только для постели, разговоры с ним тоже хорошо разговариваются. Особенно те, что приводят к такой вот жести.

– Для Стаси я лишняя забота. – Голос надломлен, глаза смотрят куда-то мне за плечо. – Для тебя… – прикушенная губа и подавленный всхлип. Прибил бы. – Для тебя… я…

– Да жена ты для него, – приглушённо рявкает Ник. – Же-на. Девушка, любимая, единственная, самая лучшая и всё в этом духе. Разобрались? Все всё поняли? Так давайте уже валить из этого гостеприимного дома.

– Он идиот, не обращай внимания. Головой в детстве часто роняли, – хмыкаю я. – Но иногда прав, – с улыбкой утыкаюсь в её макушку и глубоко вдыхаю. Отпускает тревога, злость, страх. – Вот как сейчас.

– Сейчас?

– Сейчас. – Отстраняюсь, заглядываю в недоверчивые глаза. – Потому что я тебя…

– Что здесь происходит?

– Ты не мог сказать, что кто-то пришёл?

– А я чем, по-твоему, занимался? – огрызается Ник, когда нас оставляют в чистом и сухом, но подвале.

Обнаружив двух посторонних мужиков в спальне единственной дочери, Карницкий не стал разбираться, кивнул охране, и нас в два счёта скрутили, связали руки и оставили здесь. Спасибо хоть оружием, висящим в кобурах, в морды не натыкали.

– Капец, блин. Здравствуй, лихие девяностые.

– Не ной, в девяностые он грохнул бы нас прямо в спальне, завернул в ковёр и прикопал бы в лесочке, – фыркаю в ответ, растягиваю верёвку и вытаскиваю, наконец, руку. – Сам же хотел жести, нефиг теперь жаловаться.

– Бойтесь своих желаний, блин, – с ироничным смешком. – Что я Крис скажу? Она же меня прибьёт, если узнает.

– Скажи запоздалый мальчишник. – Скинув верёвку с обеих рук, я потираю запястья. А после иду освобождать брата. – У тебя же не было, так вот, навёрстываем.

– Конечно, не было, – морщится Ник. Ему руки стянули гораздо туже. – О каком мальчишнике речь, если братья – дебилы? Один просидел всю ночь на работе и решил, что это адекватное оправдание. Второй, вообще, заявил, что насмотрелся на наши приключения и свалил в дальние дали.

– Не переживай, – я с силой хлопаю его по плечу. – На моём наверстаем.

Окна в подвале есть, на наглухо закрытые и под потолком. Так просто не допрыгнуть, хотя, если кто-то встанет кому-то на плечи…

– А он будет? – хмыкает Ник.

Оборачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом. Брат стоит, прислонившись к бетонной стене, скрестив руки на груди, и иронично меня рассматривает.

– А есть сомнения?

Даже варианты выхода отсюда увлекают не так, как разговор.

– Думаешь, Карницкий отдаст тебе дочь? Наследницу, потеряшку и далее по списку.

– А я буду спрашивать? – подняв бровь.

– А спросить придётся, – раздаётся за спиной, и я разворачиваюсь. – Доброй ночи, господа.

– И вам не хворать, – хмыкает Ник.

Приятно, чёрт возьми. В моих планах, идеях и действиях он мог сомневаться сколько угодно, но стоило появиться реальной угрозе и всегда вставал плечом к плечу.

– Доброй ночи.

Я с прищуром изучаю Карницкого, он – меня.

До встречи в Мышкиной спальне видеться с самым богатым и одним из самых влиятельных людей области мне не приходилось. Зато сейчас мозг подмечает и седину в аккуратно подстриженных волосах, и ясный взгляд, и спокойный облик. Причём спокойный не потому, что мы в его доме, а у охраны огнестрел в качестве аргументов. Просто норов у мужика явно ровный, без особых всплесков и ям.

И также ровно он подрихтовал физиономию Маратику. И нам подрихтует, если решит, что так надо.

– Представитесь, молодые люди? – Он входит, задумчиво оглядывается, словно сам здесь впервые. Охрана так и остаётся у двери. – Вы оказались моими гостями, а я привык знать тех, кто входит в мой дом.

– Константин.

– Никита, – вздохнув, Ник встаёт со мной плечом к плечу.

И Карницкий ожидаемо нас сравнивает. Сначала глаза, потом носы, потом лбы и всё остальное. Вот так, рядом друг с другом мы должны быть очень похожи. Ещё не близнецы, но близко, тем более что разницы-то между нами всего пять лет.

– И что вам понадобилось в моём доме, Константин и Никита?

Я молчу, потому что сказать правду… прямо скажем преждевременно. Вот вытащу Мышку, женюсь, а потом можно и тестю сообщить. Постфактум. И долгая тишина не напрягает ни меня, ни Карницкого. Ника напрягает, но он в принципе любитель поговорить.

– Номером ошиблись, – разводит руками он. – И этажом. И комнатой. Просим прощения и откланива…

Рукой останавливаю брата.

Карницкий не дурак, а я не идиот и не подросток. Не буду ни притворяться, ни оправдываться.

– Мне нужна Майя, – глядя прямо ему в глаза. – И вы меня не остановите.